Читаем Королевский гамбит полностью

И вообще, если б он, Чарлз, и не пошел в кино, то весь вечер не увидел бы своего дядю; ужинал он не торопясь, поскольку времени было вдоволь, несмотря на то что только его дядя, и никто кроме него, стремился, кажется, уйти подальше от всего рода человеческого; и так же, не торопясь, поскольку времени все еще было вдоволь, вышел на свежий вечерний морозец и направился в сторону Площади, в кино, не зная, да особо и не интересуясь тем, что будут показывать; может, ему предстояло посмотреть очередной фильм про войну, но это не имело значения, он шел, думая, вспоминая, как однажды фильм про войну должен был, не мог не оказаться чем-то самым дурным, что можно было выдержать при его сердечном томлении, но получилось иначе, поскольку между тем фильмом про войну и событиями Международной Жизни в представлении мисс Хоггенбек лежала пропасть, в тысячу раз более глубокая, чем пропасть между событиями Международной Жизни в представлении мисс Хоггенбек и погончиками и саблями в классах ЦПОЗ; думая, что, если бы род человеческий мог посвятить все свое время просмотру кинофильмов, войн бы не было вообще, и придуманных страданий тоже не было бы, но ведь люди не могут уделять столько времени просмотру кинофильмов, ибо скука – это единственное состояние человека, с которым кино справиться не может, а проводить в кинозале больше восьми часов в сутки не получится, потому что еще восемь надо спать, а его дядя говорил, что помимо сна есть только одно занятие, которое человек способен выдерживать восемь часов подряд: работа.

Итак, он пошел в кино. И если бы он не посмотрел кино, то не приостановился бы у харчевни «Олнайт» и не заметил бы стоящий у бордюра фургон, внутри которого болтались без дела видневшиеся через боковые перегородки цепи и скобы, а повернувшись к окну, не увидел бы у стойки, за едой, самого мистера Маккаллума, при котором, прислоненная рядом с ним к стойке, была тяжелая деревянная дубина – неизменное его орудие обращения с чужими лошадьми и мулами. И если бы у него не оставалось еще четырнадцати минут до того, как он должен был быть дома (если только это не суббота или в этот день не проходит какая-нибудь вечеринка), он бы не заглянул в харчевню и не спросил мистера Маккаллума, кто купил лошадь.

Высоко в небе стояла луна. Освещаемая ею Площадь осталась позади, и ему сделались видны колеблющиеся тени собственных ног, набегающие на тени голых веток и далее на частокол забора, но ненадолго, потому что на углу двора он перелез через забор, чтобы спрямить дорогу до ворот. И теперь ему был виден приглушенный свет настольной лампы, пробивающийся через окно гостиной, и, сам никуда не торопясь, скорее влекомый куда-то туда, где сходятся в своей первозданности изумление, и загадка, и (главным образом, хотя отчего так, он бы не сказал) поспешность, он остановился, повинуясь инстинкту и борясь с желанием убежать, – все что угодно, только не потревожить этот час, не нарушить этот запрет, этот ритуал Перевода, о котором все в семье говорили с заглавной буквы, – обратного переложения Ветхого Завета на древнегреческий, на который он был, в свою очередь, переведен некогда с младенческого древнееврейского, чем его дядя занимался уже двадцать лет, на два года и еще несколько дней дольше, чем он, Чарлз, живет на этом свете, неизменно удаляясь в гостиную раз в неделю (а иногда и два, и три раза, учитывая, что случалось много чего, что его задевало или оскорбляло), запирая за собой дверь, и никто – ни мужчина, ни женщина, ни ребенок, ни клиент, доброжелатель или хороший знакомый – не мог даже притронуться к дверной ручке, пока его дядя сам не повернет ее изнутри.

И он, Чарлз, подумал, что, если бы ему было не почти восемнадцать, а восемь, он бы не обратил никакого внимания на эту студенческую лампу, а равно на запертую дверь; а если бы ему было не восемнадцать, а двадцать четыре, его вообще бы здесь не было, потому что другой юноша, девятнадцати лет, купил какую-то там лошадь. А потом он подумал, что, может, совсем наоборот: в двадцать четыре он бы поспешал как никогда в жизни, а в восемнадцать его бы вообще здесь не было, потому что в восемнадцать он только и знал что спешить, поторапливаться, изумляться, ибо, что бы там ни говорил его дядя, он, восемнадцатилетний, не мог предугадать, каким образом девятнадцатилетний – Макс Харрис – рассчитывал при помощи одной только лошади кого-то там обвести вокруг пальца или кому-то отплатить.