Читаем Королевский гамбит полностью

Скорее всего, его погубил либо еще жеребенком, либо молодым жеребцом прежний владелец, пытавшийся укротить его нрав запугиванием или жестоким обращением. Но нрав укрощаться не желал, так что единственным, чего удалось добиться этими или иными способами, стала ненависть ко всему и всем прямоходящим и двуногим, нечто подобное отвращению, или ярости, или желанию растоптать, какое испытывают иные человеческие существа при виде даже самой безвредной змеи.

На этом жеребце нельзя было ездить верхом, даже спаривать его с кобылами было нельзя. Говорили, он затоптал насмерть двух мужчин, оказавшихся с ним по одну сторону ограды. Хотя это и маловероятно, иначе лошадь бы умертвили. А ведь мистер Маккаллум, по слухам, купил ее именно потому, что прежний владелец как раз и собирался ее умертвить. Впрочем, не исключено, что мистер Маккаллум надеялся ее приручить. Так или иначе, он всегда отрицал, что жеребец кого-нибудь затоптал, так что, уж во всяком случае, должно быть, надеялся, что удастся его продать, поскольку нет такого коня, который был бы так дурен, как то утверждает человек, его купивший, либо так хорош, как уверяет человек, его продавший.

В то же время мистер Маккаллум знал, что жеребец убить человека способен, а в округе считали, что не только способен, но и действительно когда-нибудь убьет. Ибо хотя сам он на выгон, где жеребца выгуливали, заходил (в отличие от стойла либо денника, куда он не заходил никогда), никого другого до него не допускал; говорили, будто однажды кто-то предложил купить жеребца, но мистер Маккаллум отказался. Что тоже представляется апокрифом, поскольку сам-то он утверждал, что готов продать все, что не способно стоять на задних ногах и назвать его по имени, потому что именно на этом он и зарабатывает деньги.

Стало быть, имеется стреноженная, закованная, в попоне, помещенная в фургон, находящийся в пятнадцати милях от родной конюшни, лошадь, и вот он говорит мистеру Маккаллуму:

– Выходит, вы все-таки продали ее.

– Еще не совсем, но надеюсь, – сказал мистер Маккаллум. – Лошадь не может считаться проданной, пока она не окажется в новом стойле и за ней не запрут дверь. А бывает, и этого недостаточно.

– Но все же вы на пути к этому, – сказал он.

– Все же на пути, – подтвердил мистер Маккаллум.

Что означает не так уж много, собственно, вообще ничего не означает, кроме того, что мистеру Маккаллуму следует хорошенько поторопиться, хотя бы для того, чтобы доказать, что лошадь еще не продана. А продана она или не продана, станет ясно, когда уже стемнеет, и стемнеет прилично: сейчас четыре часа, и всякий, кто подрядился купить эту лошадь, должен жить далеко отсюда, иначе бы он наверняка про нее что-нибудь слышал.

Потом он подумал, что всякий купивший эту лошадь должен жить настолько далеко, что и за целый световой день не доберешься, даже если бы это было двадцать второго июня, не говоря уж о пятом декабря, так что, может, и неважно, когда мистер Маккаллум отправится в путь; вот он и зашагал к конторе своего дяди, и всей этой истории пришел бы конец, если бы не постскриптум, но его как раз оставалось ждать не так уж долго; папки с текущими делами вместе со списком дел, уже отправленных в суд, дядя успел разложить на столе и уже принялся за работу, и именно в этот момент, когда на улице начало темнеть и он включил настольную лампу, зазвонил телефон. Когда он поднял трубку, в ней уже звучал женский голос, звучал безостановочно, так что прошла секунда-другая, прежде чем он узнал его:

– Здравствуйте! Здравствуйте! Мистер Стивенс! Оказывается, он был здесь! А никто и не знал! Он только что уехал. Мне позвонили из гаража, я сбежала вниз, а он уже сидел в машине с работающим двигателем и сказал, что, если вы хотите увидеть его, будьте на углу через пять минут; он сказал, что в контору подняться не сможет, так что будьте на углу через пять минут, если хотите его видеть, а иначе позвоните, может, удастся договориться о встрече завтра в гостинице «Гринбери»… – Голос продолжал захлебываться, пока его дядя слушал, а может, и после, когда он уже положил трубку.

– Пять минут! – сказал его дядя. – И шесть миль?

– Вы никогда не видели его за рулем, – сказал он. – Может, он уже пересекает Площадь.

Но это даже для него было бы слишком быстро. Они с дядей вышли на улицу и простояли на углу, в сумерках, на холоде, минут, как ему показалось, десять, прежде чем ему начало приходить в голову, что происходящее – это лишь продолжение той сцены, того переполоха и скандала, в самом центре которого, или хотя бы с краю, они пребывали со вчерашнего вечера, а сейчас им менее всего стоит ждать не того, чего ожидать было бы возможно, но того, о чем их только что предупредили.