Песня стала сопровождать импровизированный танец, распространившийся более чем на половину зала. Никто не остался в стороне, участвовали все: двигались руки, ноги, пальцы, подчиняясь невидимому дирижеру. Непостижимым было то, что все уверенно повторяли слова на суахили, отвечали звуками абсолютно выдуманными, но соответствующими чувствам и слуху трех африканцев, руки которых уже использовали стол в качестве тамбура, выстукивая ритм по его деревянной поверхности.

Наступило и последнее: не включенные еще в общее веселье пришли из кухни с гарниром и десертом, с ними монсеньор Сквардзони и его помощники. Они тоже включились в танец, умело держа блюда, ни одна капля принесенного не упала на пол.

Аугустине Марангу перешел на более сложный ритм, взяв под руки двух послушных и хорошо с ним согласных хористов, и пустился в пляс, который заставлял дрожать поющих от пояса до самого низу, давая свободный выход голосам, все более и более повышающимся. По знаку трех все присутствующие, взявшись за руки, образовали цепь, которая закружила вокруг стола сначала медленно, потом убыстряясь, согласно ускоряющемуся ритму, приведшему уже к первым жертвам.

Некоторые не выдерживали скорости пения и танца и падали на пол, выходя из этого ада потрясенными, задыхающимися, оглушенные тяжестью непривычного ритма и, сидя на полу, могли только глазами следовать за африканцами.

Внезапно, как по волшебству, все остановилось: резким и пронзительным как никогда вскриком Марангу остановил танец и пение. Первыми, кто бросились на помощь ослабевшим, сидевшим на полу, были гвардейцы и Капплмюллер, который тоже не смог воспротивиться очарованию обрядового действа.

18

Но эта остановка была краткой, всего на несколько минут, танец и пение начинали вновь набирать силу.

Наступила полночь, будто открылась тайна трех черных прелатов, готовых разнести зажженные фонари и факелы по каждому крылу дворца для изгнания летучих мышей, но возобновилось еще более трудное и невыносимое неистовство. Три африканских монсеньора под руководством Марангу с большим энтузиазмом вернулись к ритму голосов и тел, к вскрикам и ударам ног, показывая окружающим на дверь. Каждый мог ее открыть. Цепь участников, держащих друг друга за руки, вышла в танцевальном ритме из зала командира швейцарской гвардии. По длинному коридору, ведущему во двор Сан Дамазо, спустилась по большой лестнице, ведущей на нижний этаж, замедленным шагом вторглась в комнаты и залы разных отделов государственной ватиканской секретарской. От невыносимого шума разбегались куры. Да и коты пытались спрятаться от вторжения шумливых людей на их территорию под шкафы, кресла, за занавески, – всюду, куда только можно было.

Дионисийское шествие под руководством Марангу начало подниматься на первый этаж, где спали в своих комнатах преосвященные. Некоторые из кардиналов, разбуженные среди ночи этим разгулом, идущим от основания лестницы, взяли в руки четки, распахнули двери, молились, принимая происходящее за предзнаменование новых испытаний, обращались к защите Святейшей Марии.

Как после высокой температуры, трехдневной лихорадки, выскакивали из своих комнат в пижамах и ночных рубашках другие секретари, соединялись с общей шеренгой танцоров. И все вместе они продвигались дальше; вот подключился еще один капеллан, которого узнали с трудом, – растрепанный, беспорядочно одетый и с голыми ногами. Прежде чем потерять сознание от того, что они делают, секретари интуитивно следовали за черными прелатами, очарованные их натуральностью; за прелатами из Африки, где есть еще люди, знакомые с черной магией.

Танцующий кортеж оккупировал второй этаж, затем третий, четвертый, пятый, захватывая все новые и новые крылья дворца. В него включались еще и еще, другие участники. Эта «чума» широко распространялась, двигалась и пела, и не было ни одного кардинала, который мог бы спастись. Температура тела танцоров в гипнотическом и заразительном танце повышалась, понуждая их в вихре жестов раздеваться. И так продолжалось всю ночь, до первых лучей солнца, по всему дворцу, залитому светом факелов и фонариков, перед широко раскрытыми глазами сов. Один за другим, с мифической точностью были разбужены все кардиналы, включая камерленга.