Читаем Конклав полностью

Казалось, единственный путь – в обмен на этот бесконечный конклав – это дорога, открытая Контради и Маскерони: во-первых, после изнуряющего страдания, как тяжелого, так и заслуженного, во-вторых, со скоростью света, будто бы кто-то не хотел упустить уникальный случай. Существовало и такое: все еще в ушах некоторых звучали слова Стелипина, сказанные им в момент, когда Маскерони покидал башню Сан Джованни, чтобы пойти и умереть, – «что-то произойдет… и это свалят на нас». Просто было поверить в достоверность прозвучавших слов в этой атмосфере, отягощенной очередным спадом, теперь уже случившимся по причине внезапной смерти человека, «обрушенного» инерцией конклава и ушедшего всего только сутки назад.

Кто следующий, к кому теперь это будет иметь отношение, в суете призраков и сегодняшней неопределенности?

К Стелипину, с его тревогой, заражающей остальных, за будущее Церкви и человечества, с его приглашением вернуться к истокам, к единственной персоне, далекой от прогресса?

К Лепорати, эрудированному итальянцу и «западнику», который приведет к апогею первородство Рима и имеющему сноровку искусно составлять самые что ни на есть политические отчеты, называемые здесь пастырскими заботами?

К архиепископу из Дар-эс-Салама, чья слава заклинателя злых духов, при наличии Зла в сердце Церкви, действует, как взрывное устройство, и напоминает о магических силах и апокалипсической старине?

К маронитскому архиепископу, фаталисту, Абдулле Жозефу Селиму, голос которого поднимается для контрибуции, слегка окрашенной мудростью?

К кардиналу, экс-трапписту, большому аскету для самого себя, Пайде, испытывающему веру экуминистическим диалогом?

К Набилу Юсеффу, палестинцу, у которого тоже есть возможность подняться на престол Петра, поскольку он – пастор борющегося народа, к тому же, ставший символом всех угнетенных и их побед во имя справедливости?

Одним словом, в умах этих людей, отделенных от мира, была единственная мысль – кто? В этот вечер, перед ужином, в помещениях дворца собирались разные группы советоваться и сговариваться друг с другом.

В офисе командира швейцарских гвардейцев Келлермана, который каждый вечер уходил домой к семье, лейтенант Капплмюллер развлекал членов конклава, младший его состав, но влияющих на тех, кто должен выбирать папу. По меньшей мере, тридцать секретарей-капелланов и десяток прислуживающих прелатов собрались здесь, принеся из своих запасов еду и выпивку, – кто что смог. Зал «совета» с длинным столом специально для этого вечера был начисто освобожден от всех тварей.

Монсеньор Джорджо Контарини на пороге офиса отдал честь Хансу Капплмюллеру, поставил на стол бутылки и блюдо с едой, быстро унесенные в недра кухни. В ожидании спагетти «алламатричана» сидящие за столом вели тихую беседу.

Разговор отдавал шизофренией: каждый секретарь рассказывал подробности приватной жизни своего «хозяина»-кардинала, придавая своим словам вкус легкого доноса. В рассказах было все: и обиды, и ревность, и нетерпимость, и хвастовство, и восхищение, и симпатия. Перекрестный обмен интимными подробностями, с повторами и сравнениями. Смеялись хвастаясь, восхищались скандальными выходками, призывали в свидетели других друзей, разворачиваясь к ним, спорили, держали пари, обсуждали, чем-то напоминая приоткрытую над кастрюлей крышку, прежде не позволявшую пару выходить из кипящего варева.

Чаще всего звучал голос Капплмюллера, возвышавшийся, когда он призывал гостей затихнуть. Но что-то тайное и чувствительное в них останавливало его. Призрачные лица, лихорадочно беспокойные глаза, нежные руки, кружащие в воздухе, чтобы поймать ускользающее нужное слово, непокорные тела в черных одеждах – предательские остатки молодости, не повинующиеся унижению, поскольку последний отзвук чувственности все-таки остался, – внушали ему уважение и вызывали жалость. Он был знаком только с некоторыми из них, за три месяца заседаний конклава много общавшимися, и вполне конфиденциально, с ним и его солдатами. Для него не были сюрпризом галлюцинации, которыми они мучались при появлении котов и кур. Ему было трудно удержать их от волнений, и, сам он, человек тонкого вкуса, тревожился за них.

Например, много часов они с Контарини провели в его комнате в разговорах о сентиментальных приключениях юного монсеньора в Базеле. Это был единственный способ борьбы с рассказами Джорджо Контарини, который фантазировал по поводу Заиры и Зиновии, о чем сказал ему сегодня, длинно объясняя, как смущали его эти «женщины» своими провокациями, оказываясь каждый раз в самых неожиданных местах, будто и вправду он был предметом их обольщения… Возвращаясь после этих вечеров в свое жилье, перекинулся двумя словами со своими солдатами и услышал в их рассказах эхо того, что только что вылетало из уст Контарини.

Вот он там, во главе стола, его друг Джорджо, занятый приготовлением ужина, ответами на вопросы и открыванием дверей опоздавшим.