Читаем Колодец тьмы полностью

— Я вполне уверен, — со вздохом ответил Эваристо. — Когда я вошел в комнату, то увидел, что принц что-то рисует на пергаменте. Я не собирался застигать его врасплох, но принц был настолько поглощен рисованием, что даже не заметил моего появления, он вообще ничего не слышал. Я стоял над ним и видел, как его перо прорвало пергамент в центре рисунка. Потом я услышал, как он сказал... — Эваристо замолчал, чтобы освежить в памяти эти слова и как-то унять дрожь в голосе. — Он сказал: «Но если встать вот здесь, где я нарисовал метку, знаешь, что ты увидишь? Любой из четырех кружков! И вот еще что интересно: никто из стоящих в этих кружках меня не увидит. Потому что я здесь как будто спрятался».

— Так он и сказал? И ты за это ручаешься?

— Да, ваша милость.

— И что ты сделал потом?

Эваристо густо покраснел.

— Я... я потерял голову. Я закричал: «А ну, дайте-ка сюда!», и вырвал пергамент из-под его руки. Затем я потребовал, чтобы принц ответил, кто и где показал ему этот рисунок.

— И что он ответил? — Высокочтимый Верховный Маг был не на шутку встревожен.

— Его высочество вполне справедливо напомнил мне, что я являюсь его подданным и не имею права требовать от него ответа, — со стыдом признался Эваристо. — Тогда я сослался на плохое самочувствие, умолял позволить мне уйти и, получив разрешение, направился прямо к вам.

— Ты правильно поступил, — сказал Рейнхольт.

— Мне не следовало так себя вести, — продолжал самобичевание Эваристо. — Я поднял слишком много шума. Я должен был бы поступить с ним, как однажды поступил с Гаретом, когда тот произнес неприличное слово, то есть — не заострять на этом внимания. Тогда бы, я уверен, принц и его юный друг, вскоре потеряли бы к этому интерес. Однако своими действиями я лишь дал мальчикам понять, что здесь скрыто нечто важное.

— Согласен, тебе следовало бы хладнокровнее вести себя в этой ситуации, — сказал Рейнхольт. — Но не надо так себя казнить, Эваристо. Судя по твоим словам, его высочество уже осознаёт важность этого рисунка. Как ты думаешь, кто его научил? Этот эльф Сильвит?

— Мне не нравится Сильвит, — признался Эваристо, и в голосе появилась жесткость. — Я убежден, что он каким-то образом замешан во внезапном исчезновении господина Мабретона. Однако то — политические хитросплетения эльфов. Господин Мабретон был предан Божественному, тогда как Сильвит предан Защитнику Божественного. Мы знаем, что между этими двумя происходит борьба за власть, и в данный момент Защитник оказался на вершине. Но при всей моей нелюбви к Сильвиту, при всем моем недоверии к нему у меня язык не повернется обвинить его в совершении ритуалов магии Пустоты.

— А что служит основанием для твоей уверенности? — спросил Верховный Маг, поскольку слова Эваристо не до конца убедили его.

— Хотя бы то, что Сильвит является доверенным лицом Защитника Божественного. Эльфы не питают любви к магии Пустоты. Если уж на то пошло, они еще сильнее настроены против нее, нежели мы, люди. Эльфы почитают жизнь, все формы жизни, а магия Пустоты для обретения силы требует принесение жизни в жертву. Уверен: если бы Сильвит увидел рисунок принца, он бы переполошился еще больше моего.

— И можешь не сомневаться, он нашел бы способ воспользоваться любопытством принца в интересах эльфов. Так что порадуемся тому, что он не увидел рисунка.

Рейнхольт постукивал пальцами по крышке стола. Его взгляд снова и снова возвращался к небрежному детскому рисунку, чреватому ужасными последствиями.

— Если не Сильвит познакомил малолетнего принца с этим рисунком, тогда кто же?

— Трудно сказать. Его высочеству предоставлена почти полная свобода. Он в дружеских отношениях с Даннером, дворфом из Пеших.

Рейнхольт покачал головой.

— Я достаточно хорошо знаю Даннера. Этот рисунок вызвал бы у него отвращение.

— Тогда, возможно, солдаты. Принц проводит в их обществе немало времени. Возможно, кто-то из солдат является тайным адептом, — неуверенно произнес Эваристо. — Их ремесло тесно связано со смертью.

— Допустим.

Рейнхольт выглядел почти спокойным, если не считать негромкой барабанной дроби, которую он выбивал по столу пальцами. Эваристо молчал. С его мокрой одежды на пол продолжали капать редкие капли.

— Мы должны узнать, каким образом принц познакомился с этим рисунком. Ты не имеешь права расспрашивать его высочество. Но мне думается, ты бы мог задать кое-какие вопросы его другу, этому мальчику для битья. Кстати, как его зовут?

— Гарет. Боюсь, мои вопросы только разбудят его любопытство.

— Этого не избежать.

— А если он сам начнет меня расспрашивать? Гарет — смышленый мальчик.

— Ответишь ему честно. Ложь ни к чему хорошему не приводит. Но не вдавайся в подробности. Как ты думаешь, он тебе скажет правду?

— Обычно он не склонен лгать. Но если его высочество приказывает Гарету солгать или придумать какую-нибудь историю, тот всегда подчиняется. Он обожествляет принца.

— Тем хуже для него. И все же, мы должны надеяться на лучшее. Стоит ли нам посвятить камергера принца в наши замыслы? У него мог бы оказаться доступ...

— Ни в коем случае, ваша милость, — кратко ответил Эваристо.