— Не знаю.

— Потому что лично у меня с этим нет никаких проблем, а вот твоя мама ненавидела это слово.

— Ну хорошо, в таком случае насколько я цветной?

Джо пожал плечами:

— Я знаю, что некоторые ее предки были рабами. Значит, она ведет свою родословную из Африки, потом к негритянской крови добавилась испанская, может, один-два белых на лесозаготовках. — Отец Томаса нажал на тормоз, когда машина впереди дернулась, остановившись. Он на мгновенье откинул голову на подголовник сиденья. — Я очень любил как раз то, что в лице твоей матери отражался весь наш мир. Иногда я смотрел на нее и видел испанскую графиню, гуляющую по своим виноградникам. А иногда передо мной представала темнокожая дикарка, несущая воду с реки. Я представлял себе, как твои предки пересекают пустыни и океаны, как ходят по улицам Старого Света в костюмах с пышными рукавами, с мечами в ножнах. — Машина перед ними двинулась, отец Томаса снял ногу с тормоза, включил первую передачу, выпрямился на сиденье. Вздохнул так тихо, что и сам, как показалось Томасу, не услышал своего вздоха. — У твоей матери было изумительно красивое лицо.

— И ты видел в нем все это?

— Не каждый день. В основном я видел просто твою мать. — Он поглядел на сына. — Но после пары стаканчиков трудно утверждать наверняка.

Томас хихикнул, и Джо крепко потрепал его по плечу.

— А кто-нибудь называл маму черномазой?

В глазах его отца появился холодок, стальная серость, способная остудить даже кипящую воду.

— Только не при мне.

— Но ты знал, что люди так думают?

Лицо его отца снова сделалось мягким, благодушным.

— Сынок, не заботься о том, что думают посторонние.

— Папа, — сказал Томас, — а тебя волнует, что думает хоть кто-нибудь?

— Волнует, что думаешь ты, — ответил Джо. — И твоя мама.

— Она умерла.

— Да, но мне хочется думать, что она видит нас. — Отец Томаса опустил стекло и закурил сигарету. Он держал ее в левой руке, высунув руку на улицу. — Меня волнует, что думает твой дядя Дион.

— Хотя он и не твой брат.

— В некотором смысле он мне даже больше брат, чем мои родные братья. — Отец Томаса затянулся сигаретой, а потом снова свесил руку за окно. — Меня волновало, что думает мой отец, хотя для него это было бы новостью. Пожалуй, на этом список окончен. — Он грустно улыбнулся сыну. — Для большинства людей в моем сердце нет места. Я ничего не имею против них, но и для них у меня ничего нет.

— Даже для тех, кто сейчас на войне?

— Я незнаком с этими людьми. — Отец Томаса уставился в окно. — Честно говоря, мне плевать, выживут они или умрут.

Томас подумал обо всех погибших в Европе, в России, на Тихом океане. Иногда ему снилось, что тысячи их, окровавленных и искалеченных, устилают темные поля или каменные площади, руки и ноги вывернуты под неестественными углами, рты застыли в беззвучном крике. Ему хотелось схватить винтовку и сражаться за них, спасти хотя бы кого-то одного.

Его же отец, напротив, видел в войне, как и в большинстве других вещей, возможность нажить еще денег.

— Значит, это не должно меня волновать? — спросил Томас в итоге.

— Нисколько, — ответил отец. — Пусть хоть горшком называют и все такое.

— Ладно, я попробую.

— Молодчина.

Отец поглядел на него и ободряюще улыбнулся, как будто улыбкой можно все исправить, и они наконец-то въехали на парковку.

Они увидели Рико Диджакомо, который как раз выходил со стоянки. Рико был телохранителем Джо, пока тот не понял (лет шесть назад), что больше не нуждается в телохранителе и, даже если бы нуждался, Рико слишком умен и талантлив, чтобы прозябать на такой должности. Рико постучал костяшками пальцев по капоту их машины, улыбнулся Джо своей знаменитой улыбкой — такой улыбкой можно осветить ночью футбольное поле, и света хватит, чтобы сыграть финал. Вместе с Рико шли его мать Оливия и брат Фредди. Мать выглядела так, словно явилась из фильма с Борисом Карлоффом: зловещее видение, облаченное во все черное, которое парит над болотами, пока все спят.

Когда семейство Диджакомо удалилось, Томас спросил:

— А вдруг мест больше нет?

— Перед нами всего одна машина, — сказал Джо.

— Но вдруг она и займет последнее место?

— И как мне поможет, если я буду об этом думать?

— Просто мне кажется, ты должен учитывать такую вероятность.

Джо с изумлением уставился на сына:

— Ты уверен, что мы с тобой родня?

— Тебе виднее, — сказал Томас и сосредоточился на своей книжке.

Глава четвертая

Одиночество

В церкви Джо с Томасом сидели в последнем ряду, не только потому, что пришли, когда впереди скамьи были заняты, но еще и потому, что Джо всегда предпочитал держаться у дальней стены.

Кроме Диона (передняя скамья слева) и Рико Диджакомо (пятая скамья справа), Джо заметил еще немало знакомых — не раз отнимавших жизнь у людей — и подумал, чту должен был бы чувствовать Иисус, если бы в самом деле смотрел на них и читал их мысли.

«Погодите-ка, — подумал бы Иисус, — вы забыли про самое главное».

На амвоне отец Раттл говорил про ад. Он выложил все, что знал, про пламень, про чертей с вилами, про птиц, терзающих печень, после чего перенесся в неожиданную для Джо область.