Через три года лишь немногие вспоминали его имя. Произнести его вслух означало признать, что существуют некие вещи, неподвластные самым могущественным синдикатам. Потому что смысл убийства Джила Валентайна сделался ясен лишь с течением времени, и он был прост: убить можно любого. В любой момент. По любой причине.

Представитель «Оптовых поставок Вайли» ушел, а Джо все сидел в кабинете, глядя в окно на свои многочисленные цеха и склады на территории порта. Затем поднял телефонную трубку и велел Маргарет поискать такое окно в его расписании на следующей неделе, чтобы он успел съездить в Рейфорд.

Глава третья

Отец и сын

Сын Джо Коглина, Томас, в свои почти десять лет не умел врать. Эту досадную черту характера он унаследовал явно не от отца. Джо родился в семье, где ветви многовекового фамильного древа давно согнулись под тяжестью менестрелей, трактирщиков, писателей, революционеров, магистратов и полицейских — среди которых все сплошь лжецы, — а его сын сейчас поставил их обоих в неловкое положение, когда мисс Нарциса спросила у Томаса, нравится ли ему ее прическа, а он ответил, что она похожа на парик.

Мисс Нарциса Рузен была экономкой в их доме в Айборе. Она наполняла продуктами холодильник, дважды в неделю отправляла в стирку постельное белье, готовила еду и присматривала за Томасом, когда Джо уезжал по делам, что случалось довольно часто. Ей было лет пятьдесят, и она красила волосы раз в пару месяцев. Это делают многие женщины в ее возрасте, но большинство все же делает на возраст поправку. А мисс Нарциса, которая ходила краситься в салон красоты «Континенталь», каждый раз выбирала цвет мокрого асфальта в безлунную ночь. Отчего меловая белизна ее лица еще сильнее бросалась в глаза.

— Но похоже ведь на парик, — сказал Томас, когда они ехали в церковь Святого Сердца в центре Тампы на воскресную мессу.

— Все равно не нужно было ей так говорить.

— Она сама спросила.

— Мог бы сказать ей то, что она хотела услышать.

— Но это ведь ложь.

— Ну, — протянул Джо, стараясь скрыть досаду в голосе, — это была бы легкая ложь. Большая разница.

— В чем разница?

— Легкая ложь маленькая и безобидная. Настоящая ложь большая и причиняет боль.

Томас смотрел на отца, щуря глаза.

Джо и сам не понял своего объяснения. Он попытался еще раз.

— Если ты сделаешь что-нибудь нехорошее и я, или кто-нибудь из монахинь и священников, или мисс Нарциса спросят, кто это сделал, ты должен признаться, потому что иначе ты солжешь, а это плохо.

— Это грех.

— Это грех, — согласился Джо, уже чувствуя себя так, словно его девятилетний сын водит его за нос. — Но если ты скажешь женщине, что ей идет платье, даже если на самом деле ты так не думаешь, или скажешь другу… — Джо пощелкал пальцами. — Как зовут твоего приятеля в таких больших очках?

— Мэтью?

— Точно, Мэтью Риджер. Так вот, если ты скажешь Мэтью, что он здорово играет бейсбол, ему же будет приятно, правда?

— Но я такого ему не скажу. Он подавать не умеет. И ловить. Его мячи летят у меня над головой выше футов на шесть.

— Ну а если он спросит, сможет ли он когда-нибудь научиться?

— Я отвечу, что сомневаюсь.

Джо поглядел на сына, изумляясь тому, что у них одна кровь.

— Ты весь в мать.

— Ты в последнее время постоянно это повторяешь.

— Правда? Ну, значит, так и есть.

Томас был темноволосый, как мать, но тонкие черты лица унаследовал от отца: нос и губы, четко очерченный подбородок и скулы. От матери ему достались темные глаза и, к сожалению, ее близорукость — очки он носил с шести лет. Он был довольно спокойным ребенком, но за этим спокойствием скрывались страстность и любовь к драматическим эффектам, что Джо тоже приписывал наследию матери. Кроме этого, за спокойствием скрывались хорошее чувство юмора и склонность к абсурду, которой в его возрасте отличался и сам Джо.

Джо свернул на Твиггс — движение замедлилось, все ползли бампер к бамперу, — и показался шпиль Святого Сердца. Церковь была уже в трех кварталах, ближняя парковка забита машинами, соседние улицы тоже. Да, по воскресеньям, чтобы найти место, нужно приезжать за полчаса до начала. И даже тогда близко уже не подъедешь. Джо посмотрел на часы: до мессы оставалось сорок пять минут.

Весной сорок третьего на воскресную мессу ходили все. Церковь вмещала восемьсот человек, и на всех скамьях сидели плотно, как селедки в бочке. Одни матери молились за сыновей, оказавшихся за океаном. Другие — за души тех, кого привезли в гробах. Молились жены и невесты. Призывники молились об отсрочке или тайно просили, чтобы их очередь никогда не подошла. Отцы молились, чтобы сыновья вернулись домой или, если уж дойдет до боя, чтобы мальчик вел там себя достойно, — Господи, что бы ни случилось, сделай так, чтобы он не струсил. Люди всех сословий становились на колени и молили Бога, чтобы война осталась где-то там, далеко, и никогда не вошла в их дом. Некоторые, предчувствуя беду, просили Господа обратить на них внимание, увидеть их — членов Его команды, добродетельных и страждущих.