Читаем Коглин (ЛП) полностью

Раньше Джо боялся, что мальчик, который рос без матери, вырастет чересчур жестким, чересчур грубым. Томаса окружали одни мужчины — даже мисс Нарциса, резкая, с ее суровым лицом, с ледяным презрением к сантиментам, была, как не раз замечал Дион, больше мужчина, чем многие из них. К тому же образ жизни у них был полувоенный и все мужчины ходили с оружием — а Томас же не слепой, чтобы за столько лет этого не заметить, как и порой исчезновения некоторых. Куда они подевались, Томас знать не мог, потому что никто о них больше не вспоминал. И Джо, наблюдая за сыном, изумлялся тому, что мальчик, в жизни которого нет нежности, растет спокойным и добрым. Если он находил на веранде перегревшуюся на солнце ящерицу (а летом они часто там попадаются, уже оцепеневшие), он подцеплял ее на спичечный коробок и нес в сад, опуская на сырую землю в густой тени листьев. Когда он был помладше, то постоянно сходился с мальчиками, которых обижали дома или в школе. Он не был особенно спортивным, — вероятно, спорт его не интересовал. Оценки у него были так себе, но при этом многие учителя отмечали, что он развит не по возрасту. Ему нравилось рисовать красками. Карандашом тоже. Красками он обычно рисовал городские пейзажи, где здания почему-то всегда выходили косо, будто стояли на осыпающейся земле. Карандашом он рисовал портреты матери. Дома была всего одна ее фотография, причем половина лица скрывалась в тени, однако на его рисунках она получалась необыкновенно похожей, особенно если учесть, что рисовал девятилетний художник, которому едва исполнилось два года, когда она умерла.

Джо как-то раз спросил его об этом.

— Как ты по одной фотографии смог угадать, какой она была? Ты ее помнишь?

— Нет, — ответил мальчик.

И в его голосе не было горечи утраты. С тем же успехом Джо мог спросить его о чем угодно из того периода жизни. Помнишь свою кроватку? Своего плюшевого мишку? Собаку, которая была у нас на Кубе и гонялась за табачным грузовиком? Нет.

— Как же ты так точно рисуешь ее лицо?

— Это все ты.

— Я?

Томас кивнул:

— Ты часто сравниваешь всех с ней. Говоришь: «У твоей матери были волосы такого же цвета, только гуще» — или: «У твоей мамы были такие же родинки, только вдоль ключицы».

Джо удивился:

— Я действительно так говорю?

Томас снова кивнул:

— По-моему, ты не замечал, что все время говорил о ней.

— Говорил?

Сын смотрел на него:

— Теперь не говоришь. Уже не так часто.

Джо знал причину, о которой не догадывался сын, и он мысленно попросил у Грасиэлы прощения. Да, милая, твой образ — даже твой — потускнел.

Дион велел телохранителям отойти в сторонку, затем они с Джо обменялись рукопожатиями и остались стоять в тени церкви, дожидаясь братьев Диджакомо.

Дион с Джо дружили с детства, с тех пор когда мальчишками бегали по улицам Южного Бостона. Они оба были хулиганами, затем мелкими преступниками, затем гангстерами. Дион когда-то работал на Джо. Теперь Джо работал на Диона. В некотором смысле. Подробности можно опустить. Джо больше не был боссом, а Дион был. Однако Джо оставался активным членом Комиссии. У босса больше власти, чем у любого из членов Комиссии, однако Комиссия была сильнее любого босса. Иногда это все усложняло.

Рико и Фредди не заставили себя ждать, хотя Рико, всеобщий любимец, так и лучившийся обаянием, то и дело останавливался, чтобы пожать кому-нибудь руку. Фредди, наоборот, выглядел, как и всегда, угрюмым и озадаченным. Он был старшим из двоих братьев, но генетический джекпот достался младшему. Рико получил от семьи в наследство красоту, обаяние и хорошие мозги. Фредди — обиду на весь мир, который ему всегда был что-то должен. Все признавали, что Фредди хорошо делает свою работу — хотя, что неудивительно, и вполовину не так хорошо, как его брат, — но, учитывая склонность к чрезмерной жестокости и кое-какие детали, касавшиеся его сексуальных аппетитов, считали, что, если бы не Рико, Фредди до сих пор был бы простым исполнителем.

Все пожали друг другу руки, а Рико еще хлопнул Джо по плечу и ущипнул Диона за щеку, и они заговорили о делах.

Для начала предстояло решить, чем помочь семье Шела Голда, теперь, когда у Шела случилась какая-то болезнь мышц, приковавшая его к инвалидному креслу. Шел был евреем, а следовательно, не входил в Семью, но за долгие годы они вместе сделали немало денег, да и весельчак он раньше был каких поискать. Поначалу, когда он вдруг затеял падать на ровном месте и одно веко перестало подниматься, все думали, что он просто валяет дурака. Но теперь он сидел в инвалидной коляске, едва выговаривал слова и все время дергался. Ему было всего-то сорок пять, трое детей от жены Эстер, еще трое разбросаны по разным мрачным районам города. Сговорились на том, чтобы послать Эстер пятьсот баксов и корзину с фруктами.