Читаем Клин клином полностью

– Общение с тобой, конечно, то еще испытание, но тебя я боюсь значительно меньше, чем… Мне бы желательно не впритык к речке идти, если ты не хочешь опять нести меня на спине.

– Все настолько серьезно?

– Только ты никому не говори. – Денис останавливается. Он не выглядит уверенным, но говорит спокойно. – Я у врача наблюдаюсь. Терапия, все дела. Так что да, все капец как серьезно.

Меньше всего Мурат ожидает услышать нечто подобное, поэтому он не знает, как правильно отреагировать, чтоб ненароком не обидеть. В памяти возникает их давний разговор, в котором Денис упоминал причины своей нерешительности, причины, от которых он напрямую зависит и из-за которых живет жизнью, которой жить не хочет. Речь о фобии?

В голове Мурата рождается совсем отчаянная, но вполне дельная идея:

– Представь, что это тоже часть терапии. – Он обводит рукой тихую гладь. – Может, поможет?

– Имплозия. Клин вышибает клин. Я встретился с тобой впервые, когда именно этим и занимался.

Мурат протягивает ладонь, и Денис переплетает с ним пальцы. Ближе к мостику он шутит, что за ручку они сегодня все же подержались.

– Надеюсь, поможет хоть немного. – Мурата душит стыд за свое недавнее поведение. Они обменялись между собой чем-то личным и теперь готовы идти друг другу навстречу.

У костра, где неизменно сидят Толик и Слава, приходится расцепиться. Денис желает всем спокойной ночи и исчезает в палатке. Мурат некоторое время смотрит на Славу: тот расстроенно доедает крошки от чипсов. За него безмолвно извиняется Толик. Слава намеренно не идет на контакт, да и у самого Мурата обида еще не остыла. В этой ситуации оба хороши, да, но мириться еще рано.

* * *

Денис хоть и слышал эту песню ранее, но на высокой ноте все же восторженно присвистывает. На припеве он говорит, что за столько времени в Ручейном уже позабыл, что его друг Юра хорошо поет. Мурат кивает в ответ: кавер действительно исполнен неплохо. Он устал, а голос Юры мурлычет из динамика телефона, внушает странное умиротворенное чувство, которому Мурат пока не может дать ни названия, ни определения. Это чувство оседает теплым шлейфом на коже, когда Денис случайно касается его предплечья или когда упирается коленом ему в бедро.

Царев под конец песни важно добавляет, что у его друга самый отменный вокал. Мурат, некстати задумавшись о горячей тесноте между ними, окончательно ловит приход и брякает, что Денис все равно поет лучше. Ответ ему – легкий удар по плечу и искристый смех:

– Ага, в десять раз! Бред какой-то. – Отсмеявшись, он спрашивает: – А тебе какая музыка нравится? – Мурат говорит, что спокойная. – О! И мне! Я сейчас наушники поищу и включу одну. Там от скрипки аж мурашки по коже, сам убедишься.

Через брезентовый полог чувствуется прохлада, но внутри жарко от частых разговоров и совместного распутывания наушников. Сквозь щель видно и слышно, как на гитаре тихо играет Толик. Слава в той же позе, с тем же выражением лица. Он, расстроенный, ждет утешения. Мурат расстроенный всегда уходит в себя.

Сейчас Денис не дает этому случиться. Хандра и грусть выцветают рядом с ним, как выцветают от солнца бесполезные объявления на стенах автобусной остановки. «Я помню все» тянется в памяти золотисто-желтой густотой, и Мурат знает, какие эти слова на вкус, и уверен, что от них слипаются губы и рот еще долго полнится слюной.

– Как тебе? – Денис на расстоянии поцелуя. Его колено снова упирается в бедро. Мурат слышит нежную скрипку.

– Очень…

– Эмоционально?

Мурат согласно мычит, опустив взгляд на его руки, покрытые мурашками, затем на свои – абсолютно такие же.

– Тут еще одна есть. Тоже красивая. Сейчас…

Денис горбится креветкой над экраном телефона. Макушка у него пушистая от жары, а пряди у лба влажные. И пахнет от него, как и прежде, яблочно-сладко и медово-горько.

Вновь врывается скрипка, но уже более драматичная, вместе с другими чувственными акцентами. Веки невольно закрываются. Мурат представляет растрепанные пряди волос под зелено-желтыми бликами листвы, представляет кислый сок в стеклянном графине, по краям которого ползают пчелы, представляет свои босые ноги на смятой траве и тарзанку, закрепленную между двумя ветками. Он видит ветер на коже, видит на щеках мотыльков с размашистыми крыльями, видит лампу в железном подсвечнике у себя на крыльце – то, как свет дрожит от теней и как переливается.

Нежное теплое дыхание попадает на его скулу, и плечи дергаются от мурашек. Мурат распахивает глаза: перед ним чужие расширенные зрачки и тени от ресниц, падающие на щеки веерами.

У Дениса влажные губы. Красные, как фруктовый лед. Мурат временами ест такой с сестрой: рот немного щекочет от кислой шипучки, что тает ближе к деревянной палочке. Если Мурат наклонится немного вперед, обязательно коснется чужого носа своим, а если еще чуть-чуть, шипучка-Денис взорвется. На языке. Тысячью вкусов.

– Что ты делаешь? – Мурат быстро облизывает губы.

Денис облизывает свои тоже.

– Ты мне нравишься. Так нравишься. – Звучит хрипло, бесконтрольно. – Я не трус.

Верно, Царев не трус. Он берет на себя инициативу, а для этого нужна храбрость.