Читаем Клин клином полностью

И этот маркер стирал его старания, достижения, внушал многим, что ему по умолчанию все хорошо дается. В те года он, вне сомнений, себя уважал, но часто его самооценка скакала как стрелка манометра: с красного сектора прямиком до нуля и обратно. В такие моменты Кирилл думал о том, что хотел бы родиться неприметным парнем, от которого не ждут сверх меры, который никому ничего не должен. В такие моменты он начинал люто ненавидеть себя и свою внешность и в раздевалке спортзала на вечный вопрос от одноклассников: «Что за диета такая, Пегов?» – он мысленно отвечал: «Я не ем».

Рука мелко затряслась. Кирилл разорвал письмо в клочья. Надо быть совсем дурой, чтобы допустить мысль, что он в самом деле проникнется этими розовыми соплями и сломя голову побежит на свидание именно с ней. Никогда он больше не будет читать этот омерзительный лепет.

Они все омерзительны. «Как трупные черви на моем теле».

Сзади послышалось глухое бульканье. Кирилл поднял голову. Над ним нависала фигура старшеклассника. Фигура держала в руках банку колы и шумно пила через трубочку. Мгновенно мелькнуло опасение: «Как много он видел?». Парень с трубочкой во рту сел рядом.

Так Кирилл познакомился с Муратом Котовым. Первые их встречи проходили бессмысленно, как и разговоры, которые ограничивались простым: «Привет», «Привет», «Как дела?», «Да, все хорошо. А у тебя?», «И у меня. Я сяду?», «Садись».

Они неизменно пересекались под синим небом почти все жаркие дни: часто обедали на крыше, умиротворенно сидели на собственных пиджаках и делились друг с другом едой. Мурат питался скромно, но более полезно, чем Кирилл, у которого, по словам Мурата, в контейнере заячий паек какой-то. Трудно не согласиться, но к этой траве Кирилл за столько лет совместного проживания с матерью уже привык. Однажды Мурат в приступе крайней озабоченности насильно запихнул в него почти весь свой гарнир. Потом пришлось бежать на скорости света в туалет, чтоб все выблевать.

Многие знали Котова как нелюдимого мутного типа. Сам себе на уме, совершенно обычный, ничем не привлекает внимание. Когда-то давно, когда Кирилл еще желторотым бегал по младшим классам, ходили слухи, что отец Мурата уголовник и сейчас в бегах, а его мать давно в разводе и вроде чем-то болеет. Среди старшеклассников эти слухи приобретали множество разных и противоречивых подробностей, давно забытых, поэтому на десять раз пересказанных и перевранных. Мурат не в угоду злым языкам оказался очень умным и проницательным приятелем. А спустя некоторое время стал чутким и заботливым товарищем.

С приходом холода крышу пришлось покинуть. Осенью они встречались у выхода из школы, шли вдоль облезлых деревьев и унылых улиц, спускались к задворкам прямиком к старой гравийной дороге, где тонкая тропинка рассекала желто-ленивое поле. Там Мурат клал на сухую траву свою синтепоновую куртку, а Кирилл – бежевое пальто (мама потом спросит, откуда на спине столько мусора), и оба ложились на спину, чтобы погреть лица в белых скудных лучах.

Кирилл временами задерживал взгляд на профиле Мурата: видел в нем нежную таинственность и меланхолию. Не счесть, сколько раз Мурат тыкал пальцем в облака и искал среди грязной ваты перелетных птиц. Он иногда угощал Кирилла яблоками, светло-желтыми и круглыми, как осеннее солнце. Встречи на поле, о которых никто не знал, кроме них двоих, стали для Кирилла чем-то вроде передышки перед километровым забегом.

В один день, прощаясь у школы, Мурат признался, что впервые за много лет чувствует, что хочет по-настоящему дружить с кем-то. А Кирилл не знал, что ответить. С ним дружит куча людей, и, если Мурат уйдет от него, многое ли изменится? Мурат к нему дышал неровно, а Кирилл в этом смысле вообще не дышал. Мурат нуждался в друге, а Кирилл нуждался только в себе самом и чужом обожании, хоть и ненавидел и то и другое. Казалось бы, думать тут не о чем. Однако.

Котов стал первым, кого Кирилл пригласил к себе домой. Само собой, втайне от матери. Тот опасливо постучался в окно, заполз неуклюже по черепице под тихий смех, впуская в комнату ночной холод. Он вздрагивал каждый раз, когда мама шла по коридору, боялся, что в случае чего спрятаться негде. В такие моменты он казался кроликом на грани сердечного приступа, и Кирилл временами специально пугал его. Забавно получалось. Смешно. Мурат тоже над собой смеялся, когда понимал шутку, но вымученно, словно понимал не только шутку, но и ее мотивы.

Той ночью он спросил: «Зачем ты рвал письмо на крыше?» – и после этого вопроса Кирилл перестал быть хозяином положения. Репутация могла пострадать, расскажи Мурат кому-нибудь. Но тот претендовал на дружбу, стало быть, трепаться об этом ему не было нужды. К тому же кому он мог рассказать? Насколько Кирилл тогда знал, у него был только один друг, его одноклассник.