Читаем Хронография полностью

Как уже говорилось, процесс разложения «монументальной» истории происходит тогда, когда кризис переживает религиозно-идеологическая система, бывшая ее основой. В XI в., во всяком случае в кругах интеллектуальной элиты, этот кризис ощущался уже весьма остро. Для части византийских интеллектуалов в это время постепенно теряют свое значение сами устои византийской жизни. Догматы христианской религии, безусловно, оставались — и будут еще долго оставаться — объектом непререкаемой веры, тем не менее они превращаются в некую обязательную данность, не способную воодушевить на самоотверженное служение в жизни и на вдохновенное воплощение в литературе. Тем более дискредитируется идея богоизбранничества ромеев. Страна, на престоле которой чередой сменяют друг друга слабые и ничтожные императоры, страна не находящая сил обеспечить безопасность собственных границ, очень мало подходила для роли «второго Рима» или «нового Иерусалима». Терпят крах и прежние универсалистские представления. Иначе говоря, начинает рушиться система иерархического порядка, та ταξις, которой в глазах византийца подчинялся весь мир и его собственная жизнь[39]. Наиболее яркое воплощение эти тенденции нашли в личностях и творчестве Михаила Пселла и его ученика Иоанна Итала. Всеядный интеллект и необыкновенно «гибкие» нравственные устои Пселла как раз и были крайним выражением процесса разложения традиционного византийского «миропорядка» — ταξις. Именно такой писатель, как Пселл, и был способен создать «Хронографию» в ее парадоксальной для Византии XI в. литературной форме.

* * *

«Растворение» исторического материала, «исчезновение» истории тем не менее не только не умаляют роли «Хронографии» как исторического источника, но, напротив, предопределяют ее ценность. То, что можно было бы принять за слабость «Хронографии»,— на самом деле и ее сила. Раскованность метода историка, его несвязанность наперед заданными концепциями позволили Пселлу создать такие образы современников, нарисовать такие картины жизни Византии XI в., равные которым вряд ли вообще можно найти в византийской литературе.

Главное и наиболее интересное в «Хронографии» — образы исторических героев. Современные исследователи не раз восхищались умением Пселла рисовать портреты современников, искусством оживлять предметы и лица и даже сравнивали в этом отношении византийского писателя с Шекспиром и Достоевским. Искусство психологического проникновения, поражающее современных ценителей творчества Пселла, было вполне осознано и, более того, составляло предмет гордости самого писателя. «... Я проник в твою душу и понимаю тебя лучше, чем ты самого себя», — пишет он митрополиту Амасии (Курц—Дрексль, II, с. 162). «Как никто другой, — похваляется Пселл, — способен я распознавать людей и посредством своих чувств проникать в душу и постигать ее, отраженную в бровях и глазах» (Курц—Дрексль, I, с. 77). На каких же принципах строится портрет исторического героя в «Хронографии» Пселла?

Византийская литература, во всяком случае до XII в., как и большинство литератур «средневековой системы», не знала вымышленного героя. Все ее персонажи — или исторические, или претендующие на историчность. Исторический герой был предметом более или менее развернутой характеристики в произведениях трех жанров: агиографии, «похвального слова» — энкомия (или его антипода: «поношения» — «псогоса») и историографии. Стиль характеристики (как и вообще стиль произведения в широком смысле слова) почти полностью зависел от жанра. Житийный герой по сути дела обладал одной и той же постоянной чертой — святостью. В задачу агиографа входила лишь иллюстрация этого определенного условиями жанра свойства, которое он каждый раз раскрывал и по-новому утверждал в серии эпизодов искушений, добровольного подвижничества или мученичества героя. В результате агиографическое произведение (мы отвлекаемся от возможных вариантов) превращалось в цепочку «подвигов» героя, вновь и вновь подтверждавших его святость. Эту цепочку можно было бы произвольно сократить или удлинить, ничего при этом не убавив и не прибавив к характеристике объекта изображения. Сам Пселл дал образец такой характеристики в единственном написанном им житии — «Житии св. Авксентия».