Читаем Хронография полностью

В этом отношении процесс развития византийской историографии в самом общем виде повторил путь историографии античной. И там системообразующая, «концептуальная» историография с определенными принципами освещения истории (Фукидид, Полибий) существует только в периоды государственного подъема, образования или расцвета новой общественной системы: греческого полиса, римской государственности. В периоды нисходящего развития историография (какого бы высокого художественного уровня она ни достигала) концентрирует свое внимание на личности «хорошего» или «плохого» императора. «Горизонт историков, прежде пытавшихся включить в поле зрения весь мир или хотя бы весь римский народ (речь идет о римской историографии.— Я. Н.), сузился до пределов императорского дворца. История стала тесно переплетаться с императорскими биографиями. Их составляли Плутарх, Светоний, позже — авторы, известные как «писатели истории августов», и многие другие, сочинения которых до нас не дошли... Историография теряла свою прежнюю общефилософскую и общесоциальную значимость[35]. Как античная биография «возникла и развивалась в отталкивании от монументальной историографии как порождение центробежных, антимонументалистских тенденции эллинистической культуры»[36], так и византийские исторические сочинения, концентрирующие свое внимание на личности государей, «возникли и развивались в отталкивании» от монументальных «всемирных хроник».

Процесс этот имел глубокие исторические корни, и не Пселл стоял у его истоков.

Более 100 лет до Пселла историки из круга «просвещенного монарха» Константина VII — Генесий и так называемые «писатели после Феофана» — начали, возрождая эллинистическую традицию, создавать произведения, охватывающие не всемирную историю, а царствования одного или нескольких императоров, произведения, содержанием которых были «деяния» и характеристики царей. Характерно уже название труда Генесия — «царствования» (βασιλειαι). Некоторые из этих историй превращались в настоящие жизнеописания царей: традиционное наименование одной из них, принадлежащей перу самого Константина VII, — Vita Basilii, т. е. «Жизнеописание Василия» (имеется в виду Василий I Македонянин), — весьма точно отражает ее содержание. Эта идущая от эллинистических истоков линия[37] продолжалась и дальше. Фактически описанием «царских деяний» была история и Льва Диакона (конец X в.), и современника Пселла Михаила Атталиата.

Таким образом, если по жанровым корням «Хронография» примыкает к «всемирным хроникам», то в отношении содержания ее нужно рассматривать в русле возрожденной древней традиции «царской истории»[38]. Однако между «Хронографией» Пселла и современной ему историографией — огромная дистанция. Чтобы это показать, вновь прибегнем к методу сравнения, и его объектом возьмем на этот раз «Историю» Михаила Атталиата. Время жизни обоих авторов примерно совпадает, оба обладали высокими титулами, занимали важные государственные посты и пользовались милостями царствующих императоров, оба писали не понаслышке, а были свидетелями и участниками многих важных политических и исторических событий. Атталиат, подобно Пселлу, принадлежал к интеллектуальной верхушке общества и (в этом важное отличие обоих от Скилицы!) не только не умаляет своей роли в событиях и при царском дворе, но всячески ее подчеркивает и даже преувеличивает.

Сходны в целом и воззрения обоих писателей на движение истории. Наряду с общей провиденциалистской концепцией Атталиат не склонен принижать значение человеческой деятельности и активности. Удачи по Атталиату — дело божественного провидения, несчастия — следствия человеческих грехов (Аттал., с. 86), мысль, весьма напоминающая приведенные уже рассуждения Пселла о том, что все находится в зависимости от божественного провидения, «если только наша природа не извращена» (см. выше, с. 237). Идея кары божьей за человеческие грехи, столь часто повторяемая Скилицей, хотя и разделяется Атталиатом, но с известной долей скептицизма (см. Аттал., с. 97).

Как и Пселл, Атталиат дробит повествование на рассказы об отдельных «царствованиях», каждый из которых представляет собой логическое и даже композиционное целое. Такое разделение отнюдь не формально, и имя царя — вовсе не «эпоним» действия: рассказ действительно концентрируется вокруг фигуры императора, более того — удачи и неудачи империи часто прямо выводятся из достоинств или недостатков царя.