Читаем Хронография полностью

Агиография и энкомий — единственные жанры, в которых изображение героя является основной и специальной задачей авторов. В историографии характеристика императора (если она вообще есть) дается в связи с рассказом об исторических событиях и царских деяниях. Ее стиль зависит от отношения писателя к изображаемому лицу. Она может строиться по принципам похвального слова, если автор хочет прославить своего героя (см., например, изображение Исаака I Комнина, Романа IV Диогена, Никифора III Вотаниата у Михаила Атталиата), может превращаться в «поношение» (например, портреты императоров-иконоборцев у ряда хронистов), но может и претендовать на определенную объективность, если отношение историка к герою неоднозначно. Так, Константин X Дука у Атталиата радеет о пополнении казны и правосудии, но мало заботится о военных успехах империи; это милостивый, благочестивый и щедрый царь, но оказывает благодеяние он только немногим избранным, и его политика оказалась причиной упадка государства, хотя вину скорее нужно возлагать не на самого царя, а на его дурных советников (Аттал., с. 76 сл.). Портрет Константина X далек от энкомиастического стандарта, но это портрет «функциональный», в котором историка интересуют лишь свойства и качества государственного мужа, так или иначе влияющие на деятельность императора и вообще на исторические события.

Во всех случаях связь между характеристикой героя и историческими повествованиями поверхностна. Портрет императора или предшествует изложению, или его заключает, или, наконец, на манер отступления вставлен в середину. Его почти всегда можно безболезненно изъять, не нарушив структуры рассказа. Немало подобного рода характеристик содержится и в «Хронографии» Пселла. Многие из них написаны с неподражаемым художественным мастерством, но не в них своеобразие и сила Пселла-художника.

Пселл не только осознает свое искусство психологического проникновения, но неоднократно и декларирует собственные взгляды на природу человеческого характера, в которых причудливо переплетались «античные» и «византийские» черты. В полном согласии с античной психологической теорией Пселл различает в человеке врожденную природу (ϕυσις) и благоприобретенные в результате воспитания и жизненной практики свойства, составляющие так называемый «этос» (ηϑος): «первая — от родителей, второй — от воспитания» (Сафа, V, с. 97). В душе человека историк видит два начала: «разумное» и «неразумное» (Сафа, IV, с. 331 сл.). «Так вот составлена наша природа. Мы представляем собой смешение разумного и неразумного, причем разумного в нас меньше, чем неразумного. В первом из них мысль, по которой мы существуем, во втором чувственное восприятие, представление, воображение и большинство мнений. Из этих свойств, разумных и неразумных, мы состоим, и никто из нас не является только разумным или только неразумным. Разуму, как господину и царю, необходимо владычество над тем, что ниже его и чем он управляет, как конем и колесницей. Поэтому служат ему органы чувств, восприятие, впечатления и постигающее их смысл мнение, желание внешних благ, благородный и воинственный дух, вожделение и прочие проявления наших свойств» (Сафа, V, с. 435 ел.). Из этих слов ясно: помимо разума, Пселл признает в человеке не контролируемую рассудком сферу, в которую наряду с первыми ступенями познания (чувственное восприятие, представление, мнение) входит то, что, пользуясь современными определениями, можно было бы назвать областью подсознательного и инстинктивного.