Читаем Хозяйка Дома Риверсов полностью

– Жакетта, вы сами прекрасно видите, какова моя жизнь, – со страстью заговорила она. – Вы сами видите, что представляет собой мой муж. Вам известно, какие сплетни о нем распускают. Известно, как он направо и налево раздает прощения, точно папа римский, но прощения достаются только герцогам, а простых людей он подвергает допросам по обвинению в предательстве. Вам одной известно, что мой муж даже не заглядывал в мою спальню всю первую неделю нашего супружества, потому что его духовник сказал, что наш брак должен быть святым. Вы же знаете, что он по природе своей меланхолик: холодный и влажный.

Это действительно было так, и я кивнула.

– А Сомерсет – человек огня! – страстно выдохнула королева. – Он способен выехать на поле брани во главе войска, он не раз командовал людьми, бывал в сражениях. Да, он – человек страстей, он ненавидит своих врагов и обожает друзей. И женщин тоже обожает… – Маргарита слегка повела плечами. – А женщины считают его просто неотразимым.

Я приложила пальцы к губам. Хотя предпочла бы заткнуть ими уши, но она продолжала:

– Я отнюдь не первая женщина на свете, у которой есть красивый ухажер. И потом, я королева, и в меня влюблена половина моих придворных, так уж устроено наше общество. Почему бы мне и не иметь красивого поклонника, настоящего рыцаря?

– Вы можете иметь сколько угодно поклонников, – подтвердила я, – но вы не можете так ему улыбаться. Вы не можете без конца осыпать его милостями. Вы не можете позволить ему даже издали вас обожать, пока не произведете на свет сына и наследника!

– Но когда же это случится? – спросила она. – И как это может случиться? Жакетта, я уже семь лет замужем. Когда же мой муж наконец сделает мне ребенка? Я прекрасно понимаю, в чем мой долг! Я понимаю это не хуже любой другой женщины. И каждую ночь я лежу на холодных простынях и тщетно жду, что он навестит меня. Чаще всего он вообще ко мне не заходит, а иногда явится и всю ночь усердно молится, стоя на коленях в изножье кровати. Всю ночь, Жакетта! И что же вы от меня хотите?

– Боже мой, я и не знала, что все так плохо! – Я испытывала к ней самое искреннее сочувствие. – Простите меня. Я ведь и понятия не имела…

– Вы должны были это знать! – с горечью возразила она. – И сейчас вы мне лжете. Всё вы знаете, и мои дамы тоже всё знают. Вы же не раз будили нас по утрам и видели, что мы с ним лежим рядом, как два мертвеца, как два каменных надгробия на собственных могилах! Вы хоть раз застали меня врасплох в объятиях супруга? Вы когда-нибудь слышали, чтобы я крикнула вам из-за двери: «Не сейчас! Приходите позже!»? Вам достаточно было посмотреть на него – вы бы сразу все поняли. Ведь невозможно представить, что в нем есть мужская сила и страсть, что он способен стать отцом крепкого и здорового ребенка, нашего сына и наследника! Вы ведь не можете себе этого вообразить, правда? Да у нас даже простыни на постели смятыми не бывают!

– Ох, Маргарет, простите меня! – воскликнула я. – Нет, я, конечно, никогда не считала Генриха сильным мужчиной, но я действительно была уверена, что он, как полагается, приходит к вам и исполняет супружеский долг.

– Иногда действительно исполняет, – с горечью обронила она, пожимая плечами. – Иногда он встает с колен, прервав бесконечные молитвы, осеняет себя крестом и предпринимает некую слабую попытку овладеть мною. Вы не можете себе представить, что это такое! Его душа в этом совсем не участвует; это, пожалуй, даже хуже, чем совсем ничего. Я прямо-таки вся холодею от его прикосновений и начинаю дрожать, как в ознобе. И при этом я каждый год вижу, Жакетта, как вы носите очередного ребенка; я замечаю, как смотрит на вас Ричард, замечаю, как порой вы оба украдкой удираете после обеда, чтобы побыть вместе, хотя вы и так давно уже вместе. Но у меня-то все совсем не так. И у меня никогда в жизни ничего подобного не будет.

– Мне, право, очень жаль вас, Маргарет, – сказала я.

Она отвернулась, вытерла глаза и повторила:

– Да, у меня никогда ничего подобного не будет. Меня никогда не будут любить так, как любят вас, Жакетта. И порой мне кажется, что внутри, в душе, я умираю или уже умерла.

Графтон, Нортгемптоншир, осень 1452 года