Читаем Холодные ключи полностью

Когда он наконец отослал сочинение, стало ещё хуже. Он остался сидеть по-турецки на кровати. Перед тумбочкой на полу красовались новые ботинки, испускавшие лёгкий запах клея. Сначала он на десять раз перепроверил, отправил ли он сообщение, на тот ли номер, который стоял на бумажке, правильно ли он разобрал цифры на записке, не ошибся ли при наборе номера. Значит, интернациональный код России — 007. Как шутка времён Холодной войны. Кто вообще устанавливает коды стран? Но нет, отвлечься не получалось никак. И поехало, по полной программе — а вдруг она в спешке ошиблась и написала неправильный номер, вдруг она потеряла телефон, вдруг он настрочил не то? Он ещё раз перечитал сообщение. Никаких «I love you»[60] он сознательно не допустил. Только не навязываться. С другой стороны, это «Thank you, thank you so much for taking me to chuvashka and to arshan!»,[61] как будто он, как турист, благодарит гида. Thank you so much for singing with me.[62] Вот что следовало написать.

Но теперь он не мог даже просто послушать её диск, даже на покупку батареек мозгов не хватало.

А что, если всё изменилось, если после выходных скобка закрылась, вставка закончилась? Вставка, во время которой новый Матиас Блейель, проклюнувшийся из штутгартского логистика, откомандированного к чёрту на кулички, насладился моментом огромного счастья. Моментом, на котором навсегда зависла его жизнь. Моментом, после которого ему, в свою очередь, оставалось только повеситься? Что, если в Мысках или где там ещё, прямо сейчас, малышка Кинэ сидела на коленях матери, а в дверях стоял тувинец, с букетом степных цветов в руке и ослепительной улыбкой, напомаженной косичкой, добродушно покачивающейся посреди лысины, с торсом, словно изваянным из мрамора голубым эллинским скульптором? Торс, обертон. Ночи таёжной любви. Что навоображал себе рохля с небритыми подмышками? Но нет, духи, нет, не может быть, чтобы для Матиаса Блейеля на этом всё закончилось! Два поцелуя, два самых важных в мире поцелуя — но Матиас Блейель давно не подросток. Матиасу Блейелю для счастья нужно намного больше, чем два поцелуя, нужно противоядие от позорного воспоминания о сортире на краю глуши и волосатике с берёзовыми розгами, проехавшемуся ему по руке не сказать какой частью тела!

Потом его трижды вспугивали звуки. Свист из ванной, из трубопровода. Посвистывание из коридора, за которым последовало восклицание, покашливание, брякнул ключ в замке. Звякнули оконные стекла, когда по улице проехал грузовик. Всё это время Блейель просидел по-турецки на кровати.

После шести, наконец-то, долгожданный стрекот.

I come kemerovo. day 25. see you? *AT[63]

И всё перевернулось. Встало с ног на голову. И всё стало хорошо. Жизнь продолжалась, следующая отметка — day 25.[64] Он нажал «ответить» и осмелился сочинить в рифму: Tell me when, tell me where — i’ll be there! Love, m.[65]

И на улицу, на воздух. Сначала шашлык в парке чудес. А потом — пиво на набережной, в полном одиночестве. Пока солнце садилось за индустриальную романтику. Куртка не нужна. Вечер обещал быть тёплым.

— Герр Фенглер, какая удача, что вы сами взяли трубку! Простите за ранний звонок. У вас только полдевятого утра, не так ли?

— Кто это?

— Блейель — Матиас Блейель.

— А-а, герр Блейель. Как ваши дела?

— Хорошо. Отлично. Только что отправил вам посылку. Мёд из таёжных цветов и шорский тотем.

— Вы благополучно воротились домой?

— Нет, я — я ещё… мне нужно…

— Откуда вы звоните?

— О, — он не вполне справился с хихиканьем, — нас по-прежнему разделяют почти семь тысяч километров.

— Как? Плохо вас слышу.

— Я из Кемерово.

— Из Кемерово? Что случилось?

— Нет, ничего не случилось. Всё прекрасно. Я только… всё ещё… и возможно, что задержусь ещё, довольно надолго.

— Когда вы вернетесь?

— Не знаю.

— Герр Блейель…

— Герр Фенглер, я… вполне возможно, что я…

— Что? Вас плохо слышно.

— Да, приём плохой. Я стою у реки. Но что я хотел сказать: вполне возможно, что я вообще больше не вернусь в Германию.

— Нет самолётов? Вы попали в беду?

— Нет, нет, вы не так поняли.

— Уверен, мы сможем вам помочь!

— Нет, нет. Нет, нет, мне здесь правда очень хорошо.

— Вы захворали?

Блейель растрогался. Старикан, его выражения, всё эти мелочи. Вы захворали.

— Герр Блейель?

— Я совершенно здоров!

— Что с вами происходит? Почему вы не возвращаетесь?

— Это… это сложно объяснить по телефону. Я напишу вам. И пришлю фотографии.

— Да что вы там делаете, в Кемерово?

Он больше не мог и рассмеялся.

— Учу русский. Русский и шорский.

Пауза. Блейель представил себе, как старикан посасывает сигару. Хотя, полдевятого утра, наверное, рановато.

— Мы не сможем дать вам такой долгий отпуск.

— И не нужно.

Фенглер вздохнул.

— Что вы имеете в виду? Вы же сказали…

— Я… мне очень жаль, но — вероятно, мне придётся уволиться. Ужасно это говорить, но, ха-ха, понимаете, со мной случилось нечто непредвиденное, можно сказать, произошёл несчастный случай, но на самом деле…

Он прервался, оказывается, он забыл дышать.

— Герр Блейель, вы так говорите, словно у вас лихорадка.