– [Давид]: Слушай, в Шаббате нету чего-то страшного. Вся суть Шаббата в том, что ты отводишь каждую неделю время для самого себя, приходишь к чувству кайфа от жизни, отдыхаешь от суеты. Поэтому мы не пользуемся девайсами, не отвечаем на телефон, не водим автомобили.

– [Я]: А я могу включить бойлер в ванной?

– [Давид]: Конечно! Я не могу, ты можешь.

На этой ноте прощаюсь с Давидом и ночевавшей у него девушкой – ребята спешат в Синагогу.

Короче, по приезду в Берлин отправляю Давиду открытку с разваленной Берлинской Стеной в знак благодарности за ночлег. У него теперь и в холодильнике стена, и за окном стена.

Таксист

Всю неделю путешествия в Израиле провожу в экстазе от впечатлений, постоянных переездов на автобусе и солнечных лучей, накапливая запасы серотонина на надвигающуюся берлинскую зиму с корона-ограничениями.

Тель-Авив – это такой сладкий нектар из Берлина, Барселоны, Москвы и Дубая. Иерусалим притягивает культурностью и религиозностью, эдакий Стамбул без напряжения мегаполиса. Назарет – приятный город с арабским миром без персидской нефти. Случайно найденный кибуц на Голанских Высотах напоминает коммунистическую сказку, в которой все благополучно и справедливо. На десерт судьба дарит мне заброшенное побережье Мертвого Моря, в котором вокруг тебя – ни души, лишь голубой закат, сливающийся с кристально прозрачной водой.

А потом шагнул по ту сторону стены с колючей проволокой.

Как только моя нога ступает на палестинскую территорию, небо разражается проливным дождем. Таким, что на расстоянии трех метров не видно ничего, а под ногами видно только грязь. Доехав до гестхауса, что находится на территории лагеря беженцев. Скитаясь по городу в попытках найти забегаловку с едой, мой разум охватывает ядерный микс из эмоций ужаса, стыда, безысходности и паники. Логика твердит, что все в порядке: ты в безопасности, в ситуации не виноват, просто мимокрокодил. Память пытается убедить меня в том, что видел картины похуже – например, мумбайский Дхарави. Душа покрывает все тело пеленой отчаяния, которую не разорвать ни чем: ни вином, ни индикой, ни пулей из венлафаксина в голову.

Изначально планируя остаться в Вефлееме на две ночи, не выдерживаю и двух часов. Прислушиваясь к инстинкту самосохранения кукухи, дозваниваюсь до кореша в Иерусалиме с просьбой вписать меня еще на одну ночь. Мне везет с таймингом: еще пять минут, и мой кореш уйдет в шаббат, из которого можно выйти лишь в случае ядерной войны.

Через минуту встречаю таксиста по имени Мохаммед. Сначала наблюдаем за дорожной разборкой местных пацанов: один врезался другому в зад, и вместо вызова ментов они вызывали на подмогу своих братков – классика. Затем Мохаммед везет меня до гестхауса, забираю свои вещи и извиняюсь перед ребятами за сумбур. По пути на КПП останавливаемся у самого "известного" куска стены с граффити. Отличие от берлинской East Side Gallery, в том, что, помимо стритарта, эта стена все еще изолирует одну когорту людей от другой.

Меня охватывает отчаяние во второй раз. Вместо сувениров везу домой уйму вопросов, без ответов на которые рискну потерять веру в человечество. Почему арабы из Назарета свободны, а арабы из Палестины заточены в бетонной тюрьме? Почему дипломатическое урегулирование конфликта по факту ущемило фундаментальные права человека и установило экономическую блокаду? Почему в 2021 году дети до сих пор боятся не увидеть завтрашнего дня, а матери боятся не увидеть своих детей?

Все еще находясь в пути – и в то же время в шоке – спрашиваю у Мохаммеда, верит ли он в бога. Говорит, что все еще верит, не привязывая бога ни к какой религии. Контекст придает этой довольно банальной фразе житейскую мудрость. Затем спрашиваю, верит ли он в то, что застанет живым мир и свободу. Говорит, что не верит. Контекст выстреливает длинную очередь Калашникова в мишень надежды о светлом будущем. Проезжаем пару граффити от Бэнкси. Дабы сбить горечь момента, Мохаммед предлагает остановиться и сделать фото на память. От этой идеи меня разъебывает еще сильнее.

Расплатившись за экскурсию по урбанистической тюрьме, выхожу из машины, пытаясь унять дрожь до костей. Мохаммед это чувствует и тоже выходит из машины. Крепко обнимаю его, пожелав ему беречь себя и своих детей. На слезы не даю себе ни времени, ни слабости.

Короче, в эту минуту слезы были необязательны – за меня плакал дождь.

Мандарины

В канун Нового Года Кипр напоминает пансионат для миллениалов из Восточной Европы: море, кофейни, кальянные, русская речь. В первый день знакомлюсь в Тиндере с двумя девочками из Киева, вместе едем на день на гору Олимп, по пути сменив три времени года: из лета в осень, из осени в зиму и обратно.

Через два дня знакомлюсь в Тиндере с девочками из Сахалина.

– [Я]: пишите, если выберетесь в Лимассол до 31го

– [Аня]: а блэт, думала ты в пафосе

– [Я]: мне никогда не нравился пафос

– [Аня]: блэт, да я имела в виду город Пафос