Читаем Карамело полностью

– А я что? Нарисованная? Я вообще не в счет? – говорит Бледнолицая Тетушка, выходя из спальни с еще одной охапкой постельного белья. – Мне тоже было непросто приехать сюда, но ты думаешь, она когда-нибудь скажет спасибо? Надо было поехать в Веракрус с Зойлой и Тото, как и предлагала Зойла.

– Не надо так говорить. Зойла согласилась поехать лишь потому, что я пообещал, что она сможет отдохнуть. Но мы с тобой ее кровные родственники. Мама ждала нас здесь. Не принимай близко к сердцу ее слова. И если тебе это хоть немного поможет, то должен сказать, без тебя я не справился бы. Я не смог бы запереть этот дом без моей маленькой сестренки. Здесь слишком много – Лала, принеси мне нож или ножницы, – слишком много воспоминаний.

– Просто ты не знаешь всего. Стоило мне войти во двор, и я тут же вспомнила, почему уехала. Она ужасная женщина. Никогда ничего не выбрасывает. Посмотри на эти старые простыни. Латаны-перелатаны; как Франкенштейн. И что ты думаешь? Я обнаружила в шкафу совершенно новые простыни! Клянусь тебе! Совершенно новые. Все еще в магазинной упаковке! Для чего она их бережет? Для похорон? Послушай, я стараюсь помочь, а она то и дело шипит на меня: «Это мой дом, а не твой!» Помнишь те истории, что рассказывал нам папа, о том, как его мать запасалась самыми разными вещами? Такая у нее болезнь. Ты не поверишь, но я нашла в морозилке кусок торта, она хранит его там со времени последней вечеринки в честь твоего дня рождения, ну, тогда еще упал потолок. Я не вру. Антониете Арасели было тринадцать, значит… значит, это было семь лет тому назад! Какое варварство!

– Ay, qué mamá[377], – Папа качает головой и смеется. – Pobrecita.

– Не надо. В этом нет ничего pobre.

– Ты совсем как твой отец. Хочешь все, что видишь, – ругается Бабуля, когда мы, толкаясь и спотыкаясь, протискиваемся сквозь толпу на Сокало.

– Просто я давно здесь не была, – объясняю я.

По правде говоря, так я веду себя всегда, не важно, сколько, много или мало, времени прошло.

Чего я хочу, так это воздушный шарик, каких полно на площадях или в парках. Мексиканские шарики, как я помню, носят бумажные шляпы, разрисованы красивыми завитушками или же имеют клоунские лица. Продавец шариков свистит в свой пронзительный свисток. Звук этого свистка зовет детей на улицу как Крысолов.

– Но, Селая, разве ты не слишком взрослая для шариков? Посмотри на себя. У тебя тело мужчины и мозги ребенка. Могу поспорить, ты выше своего отца. Какой у тебя рост? Сколько ты весишь?

– Мы одного роста с Папой, только он немного съежился от времени. – А что касается веса, то я не знаю, как перевести фунты в килограммы.

Все-то я знаю, но не хочу, чтобы Бабуля зацикливалась на этом. Бьюсь об заклад, я могла бы поднять Папу и нести его на спине, если это было бы нужно. Бабуля говорит, что мы все стали великанами из-за молока, что продают в США.

– Только не смей покупать шарик в моем присутствии, – добавляет Бабуля пыхтя и отдуваясь, потому что идет она, словно бежит. – Ты будешь выглядеть дурочкой, ручаюсь тебе.

Я жду подходящего момента, чтобы сбежать в Ла-Виллу. Перед basílica продают тыквенные quesadillas. Молочное желе. Пончики, с пылу с жару, завернутые в «китайскую бумагу». Розовую. Желтую. Оранжевую. Небесно-голубую. Я умираю по ним с тех самых пор, что мы впервые приехали на юг.

Но теперь Бабулю не заботят мои antojos[378]. Она не принимает в расчет мои желания.

Бабуля озабочена поисками tamales для папиных сэндвичей, tamales, вставленных в хрустящие bolillo, таких сытных и тяжелых, что их больно глотать.

– Мама, я хочу две вещи, – говорит Папа почти сразу после нашего приезда. – Миску nata. И сэндвич с tamal.

– Ay, mijo. Почему ты мне раньше не сказал? Я сбегаю в центр и куплю самые лучшие tamales во всей Мексике. Я знаю одну старую женщину, которая божественно готовит. Словно ангел. Ты не поверишь.

– Мама, да не беспокойся ты так. Я пошлю за ними в Ла Виллу Мемо и Лоло.

– Мемо и Лоло! Ты шутишь? С их pocho [379]испанским никто не поймет, что они там болтают. Нет, я сама завтра пойду в центр, и не возражай. Tamales, что я собираюсь купить, они exquisitos. А nata ты получишь на завтрак. Если Бог даст. Иносенсио должен получить nata. Иносенсио получит nata и добрый кусок bolillo, чтобы черпать его, верно мой король? Когда ты был маленьким, то никогда не доедал свой завтрак. И я ждала, когда ты уйдешь в школу, и делала это за тебя, и еда казалась мне слаще, потому что это была твоя еда. Клянусь тебе! Какой же сентиментальной старой леди стала твоя mamá, раз выдает тебе свои секреты. О, не смейся над твоей mamá, а подойди ко мне и позволь обнять тебя! Кто тебя любит? Правильно, tu mamá. Ты просто не представляешь себе. Теперь, когда ты спишь под моей крышей, я сама наконец могу заснуть. И мои сны стали прекраснее, раз ты здесь. Когда я умру, ты поймешь, как сильно твоя mamá любила тебя, верно?

Tamal – сэндвич.