Читаем Карамело полностью

– Ну к чему мне такой огромный дом в самом центре такого шумного окружения? Когда дети были детьми, все было иначе. Но вы не представляете, как изменился Мехико. Наша Ла-Вилла больше не Ла-Вилла! Ее наводнили какие-то непонятные люди. Я ничего не придумываю. Одинокой женщине жить здесь небезопасно, а моя единственная дочь покинула меня, чтобы стать обузой собственной дочери, и вы думаете, она пригласит меня к себе? Разумеется, я не хочу доставлять ей беспокойство, я не из таких женщин. Я всегда была независимой. Всегда, всегда, всегда. Я никогда, до самой моей смерти, не утружу никого из детей. Но мои сыновья в конечном-то счете – это мои сыновья. А раз все трое сейчас в Соединенных Штатах, что я могу сделать, кроме как пережить еще одно бедствие и переехать туда, чтобы быть рядом с внуками. Да, я принесу себя в жертву, но чего не сделаешь ради детей?

И Бледнолицая Тетушка призвана в Мехико, дабы помочь Бабуле распрощаться со своим прошлым. И потому мы тоже возвращаемся туда после Дедулиных похорон в качестве невольных волонтеров, чтобы помочь Бабуле переехать на север. По крайней мере половина нашего семейства еще достаточно молода и слушается Папу. У тех, кто постарше, находятся убедительные причины не делать этого: летняя работа, окончание школы, летние занятия. Папа, Мама, Тото, Лоло, Мемо и я вынуждены считаться с Бабулей. Так что мы, поставив крест на еще одних летних каникулах, в последний раз направляемся к дому на улице Судьбы.

Ко времени нашего приезда дом уже продан семье, снимающей нижнюю его часть – комнаты, где некогда жили Тетушка и Антониета Арасели. Самые близкие к улице комнаты, в которых всегда останавливались мы, будут сданы чужакам. И Бабуле остается лишь упаковать вещи и отправиться с нами в Чикаго. На деньги, вырученные от продажи дома на улице Судьбы и его обстановки, она планирует купить дом в Штатах.

Бабуля настаивает на том, чтобы контролировать каждую мелочь, вот почему все отнимает в два раза больше времени, чем необходимо. Папа должен быть уверен, что ей есть чем заняться, и теперь она разбирает ореховый шкаф, его дверцы открыты, и из него слышен застоявшийся запах яблок. Она замирает над фланелевым халатом мужа, подносит его к лицу и вдыхает. Ткань до сих пор хранит запах Нарсисо, запах табака и йода. До того она избегала прикасаться к его вещам. И вот теперь держит изношенный старый мужнин халат и смакует запах Нарсисо. Боль пронзает ее сердце.

Чего ей недостает более всего? Ей стыдно признаться в этом, но стирки. Не хватает его носков, крутящихся в моечной машине, его темных вещей вперемешку с ее цветастыми, его чистого белья, снятого с бельевой веревки, того, как она складывает его брюки, гладит рубашку – стрела окутанного паром утюга разглаживает швы, с силой проходится по воротничку и плечу. Вот оно как. Ох уж эта глупая девчонка! Оставь в покое вещи моего мужа. Я сама их поглажу. Она вечно жалуется, какая это сложная работа – гладить майки и подштанники, мужские рубашки со всеми их швами и пуговицами, но все равно делает ее. Жалобы – это своего рода хвастовство. Отстирать пятна от пота – вручную! – куском бурого мыла и костяшками пальцев, оттереть их вот так, с мылом и солью. Поднести рубашки к носу перед тем, как замочить в ванне с рифленым дном, что стоит во дворе, – твой запах не похож на чей-то еще. К твоему запаху, к жару твоего тела я тянусь во сне, к твоей широкой спине, к мягким ягодицам, кривым ногам, обнимаю твою полную ступню своими полными ступнями. В твоих рубашках гуляет воздух, брюки висят на дверной ручке, скомканные носки вытряхнуты из постельного белья, галстук лежит на полу, халат висит за дверью, пижамная куртка пристроена на стул. Я скоро вернусь, говорят они. Я скоро вернусь. Я… скоро… вернусь.

Ей не хватает того, чтобы спать рядом с кем-то. Того, чтобы с кем-то засыпать и просыпаться по утрам.

– Abrázame, – просил он, когда она ложилась в кровать. Обними меня. И она обхватывала его спину, его тазовые кости так, что его ягодицы оказывались прижаты к ее животу, и она чувствовала под своими руками его рану, пахнущую йодом и лежалым печеньем, и он клал свои пухлые ноги на ее пухлые ноги, теплые и мягкие как tamales.

Ох уж этот ночной разговор, этот дорогой сердцу разговор ни о чем и обо всем на свете, перед тем как заснуть:

– А что было потом?

– А потом я сказала мяснику, что это не похоже на говядину, а похоже, по моему мнению, на отбивные из собачьего мяса…

– Да ты шутишь!

– Нет, именно так я и сказала…

Иногда он засыпал под ее рассказ. Тепло его тела, этого неистового маленького очага. Его мягкий живот, завитки волос, что берут начало около пупка и спускаются вниз к омуту, обозначающему его принадлежность к мужскому полу. Все это трудно передать словами. Нужно какое-то время на то, чтобы разум угнался за телом, которое помнит.