Все жалуются на тяготы брака, но никто не удосуживается воспеть его чудесные причуды – ведь ты спишь рядом с его теплым телом, переплетаешь свои ноги с его ногами. Делишься ночью тем, что произошло за день. Наводишь порядок в его мыслях. И не можешь не думать о том, что это и есть счастье.

– Папа сказал, чтобы я пришла и помогла тебе, – говорю я, входя в комнату и вырывая Бабулю из ее мыслей.

– Что? Нет. Я сама справлюсь. Ты только мешаешь. Иди отсюда, ты мне не нужна.

Повсюду на полу валяется извлеченный из орехового шкафа мусор, который невозможно не потрогать. Из открытых дверец доносится запах, знакомый мне с детства. Старый, сладкий и затхлый, как вещи, что можно купить на Максвелл-стрит.

В коробке из-под обуви среди множества Дедулиных вещей лежит фотография. Коричневый сепийный снимок, наклеенный на картон. Я узнаю темные глаза на нем. Это Дедуля в молодости! Красивый Дедуля в странном костюме в полоску сидит на сплетенном из камыша диванчике в венском стиле, его тело наклонено в сторону под тем же самым углом, что и стрелка часов, показывающих без десяти шесть. Кто-то отрезал часть снимка, и теперь на нем один Дедуля. Человек, к плечу которого он наклоняется, исчез.

– Бабуля, кто обрезал эту фотографию?

Бабуля вырывает ее у меня из рук:

– Закрой за собой дверь, когда будешь уходить, Селая. Сегодня мне больше не понадобится твоя помощь.

За моей спиной в замке дважды поворачивается ключ и громко жалуются пружины кровати.

За ящиком с чулками, свернутая в плотный цилиндр, завернутая в старую наволочку лежит caramelo rebozo, где белый цвет уже не белый, а напоминает о потемневшей со временем слоновьей кости, незаконченная rapacejo спутана и порвана. Бабуля разворачивает caramelo rebozo. Та издает такой звук, будто взмахивает крыльями птица. Ткань цвета леденцов разворачивается как флаг – нет, как гипнотизирующая спираль. И если бы дело происходило в старом фильме, то следовало бы вставить в эту сцену подобную вращающуюся спираль, чтобы передать идею возвращения в прошлое. Прошлое, el pasado. El porvenir, грядущие дни. И все это закручено в единый вихрь, словно полоски chuchuluco…

Бабуля разворачивает ее во всю ширину на кровати. И как же красиво она смотрится, словно длинная грива волос. Бабуля сплетает и расплетает незаконченные прядки, выпрямляет их пальцами, разглаживает. Это успокаивает ее, особенно когда она нервничает, точно так некоторые люди сплетают и расплетают свои волосы, не осознавая, что делают это. Старой зубной щеткой она причесывает бахрому. Бабуля мурлычет какие-то обрывки песен, не замечая этого, осторожно распутывает перекрученные нити и узелки и наконец берет расческу и ножницы для ногтей и отрезает поистрепавшиеся кончики, вдыхая запах материи. Хорошо, что она догадалась сжечь сухой розмарин, чтобы шаль за все эти годы не потеряла своего сладковатого запаха.

Когда Бабуля спала в кладовой при кухне Регины Рейес, то завязывала свою зарплату в один из концов этой rebozo. Она сморкалась в нее, терла лицо, чтобы оно не казалось заспанным, заглушала ею свои всхлипы, глотая горячие, липкие слезы. А однажды даже использовала ее как оружие против некоего бесстыжего фармацевта по имени Хесус. И она помнит все это, и шаль тоже помнит.

Бабуля забывает обо всей той работе, что ей предстоит сделать, а просто разворачивает caramelo rebozo и накидывает себе на плечи. Тело помнит ее невесомый шелк. Ромбы, фигурные восьмерки, туго сплетенные нити, роскошный блеск материи, тщательно прокрашенные полосы цвета карамели – она рассматривает все это, прежде чем снова свернуть шаль и положить ее в старую наволочку и запереть в ореховый шкаф, тот самый шкаф, где Регина Рейес прятала деревянную пуговицу Сантоса Пиедрасанты, которую после ее смерти кто-то выбросил с такой же легкостью, с какой Сантос выбил ей зуб. Так же легко кто-нибудь выбросит и коричневый снимок молодого человека в костюме в полоску, наклонившегося к невидимому призраку.

54

Exquisite Tamales

– Сестренка, умоляю тебя, я ничего не могу поделать, раз мама захотела, чтобы я организовал все это. Pobrecita. Ты же знаешь, как она зависит от меня, – говорит Папа, перевязывая еще одну коробку шпагатом.

Бабуля, Мемо и Лоло на все утро ушли по каким-то там делам, и в доме наконец становится тихо. Поскольку в столовой пусто, папин голос отзывается каким-то странным металлическим эхом. Большой светлый стол и тяжелые стулья были проданы и увезены еще до того, как мы оказались здесь. На стенах ничего нет. Все Бабулины тарелки и стеклянная посуда тоже исчезли. В кухне ничего не осталось, кроме хромовой люстры, побитого приставного столика и нескольких деревянных складных стульев.