Читаем Какаду полностью

– Неплохая, учитывая, что мы взяли ее напрокат. Будь она нашей, другое дело. – Обсудив «фиат» не менее серьезно, чем своего мужа, она тоже посмотрела на часы – самые обычные, с потрепанным мужским ремешком. – Кларк, наверно, решил съездить в Сан-Фабрицио еще раз. Некоторые считают мужа поверхностным, но я-то знаю – да и пора бы мне знать, доктор Симпсон, – как устроен Кларк Симпсон. У него свои законы и свое восприятие. Он всё исследует на свой лад, будь то церковь или живой человек.

Чарльз съехал на самый край стула.

– А с вами он делится своими исследованиями?

– Я не поощряю этого. Никогда. Реакции чуткой души слишком чувствительная материя, не находите? И потом, если тыкать палкой вокруг, можно наткнуться на такое, что вам совсем не понравится. Мы это по опыту знаем, не так ли, доктор? По собственному опыту.

Имелда стряхнула свободно болтающиеся часы вниз, на внутреннюю сторону запястья. На той же руке она носила этот дремотный камень, стоящий, должно быть, целое состояние. Чарльза подмывало спросить, что это – знак любви или просто вещь, с которой ее муж установил чуткую, но недолгую связь. Айви позабавила бы эта мысль – в других обстоятельствах.

Айви Симпсон и Кларк Шеклок очутились в кристалле света и отраженного звука. Слова псалмов капали сонно, как воск: «il suo cuore è saldo perché confida nel Signore, il suo animo è tranquillo; non temeràed infine vedrà la rovina dei nemici»[35], когда не восходили ввысь с дымом: «…ma il desiderio dell’empio è destinato a perire…»[36]

Отдельные слова зримо мерцали, прежде чем стеклянно рассыпаться. Святым, заключенным в свои золотые зеркала, с трудом, должно быть, верилось в то, что они видели и слышали за столько веков, не говоря уж о настоящем. Айви отвращала от них лицо свое. Если повезет упасть в обморок, ее вынесут, избавив от позора, который ей уготован; альтернатива, дрожащий апофеоз перед взором Вседержителя, страшила ее куда больше. (Как она объяснит Чарльзу свое отступничество?) Взять и прилечь перед теми стульями… нет, слишком аккуратно для обморока, подумают еще, что это сердечный приступ. Но другой ее план до того тяжел, что придется, как видно, осуществить этот. Обри позаботится, чтобы Кларк не упустил своего; один гнусный самец толкает другого в западню, которую она помогла устроить. Она наперед слышала, как трещат стулья, как проваливаются плетеные сиденья и подламываются ножки под двойным весом. Все оборачиваются, шумно дыша, шелковая лестница литургии порвана. Глаза жаждут поучаствовать, отправляющий службу священник больше всего озабочен тем, что предусматривает инструкция в таком случае.

Пока что он, предсказуемо толстый и волосатый, служил перед столь же предсказуемой паствой. Старухи; женщины с букетом увечий; пара-тройка хилых мужчин; девчонки, прыщавая и анемичная; пара монашек – под голубыми рясами проступают толстые спины; карлик-брахицефал, у которого видны только лоб и глаза.

(И я одна из них? Если есть хоть малейшая опасность, надо всеми силами этому помешать.)

– Знаете, Айви, – сказал Кларк, понизив голос из уважения к верующим, – время мы выбрали хуже некуда. Теперь к алтарю не сунешься, а я, помимо прочего, хотел вам показать еще и гробницы. Но главное все-таки общее впечатление – думаю, вы со мной согласитесь. Дневной свет и путеводитель вам его не дадут.

Если он намерен обратить ее посредством благочестивых речей, она будет сопротивляться ему даже и на его территории.

– Архитектура превосходна, – сказала Айви, воздев очи и скривив рот, – с этим я соглашусь.

Кларк выпучил глаза так, словно на ее месте оказалась его жена.

– Вы определенно первая, кто проявляет такую сдержанность к Сан-Фабрицио.

– Не то чтобы сдержанность, но у меня есть свои рамки. С каким бы презрением вы к ним ни относились.

– Одна мозаика чего стоит! – В порядке убеждения он схватил ее за руку. – Посмотрите, вот «Сотворение мира» в нефе…

Чувствуя, что на них смотрят… come era in principio, ora e sempre e nei secoli dei secoli[37] …они передвигались маленькими шажками, по-крабьи.

– Это «Проповедование святых Петра и Павла». А в алтарной части, куда сейчас пройти не получится, можно увидеть прекрасные «Страсти».

(Страсти какое страшное слово кровавые слезы ты-то никогда их не проливала мертвый ребенок не то что живой даже не мертвый муж в таком невероятном случае ты могла бы склонить голову вместе с этими дамами цвета пыли калеками потерянными душами поучиться у монахинь восхождению по молитвенной лестнице.)

– Но самое лучшее здесь – Вседержитель, Айви.

Она не для этого пришла в Сан-Фабрицио с Кларком Шеклоком, заурядным потным американцем. На Вседержителя она не станет смотреть. Зажмурится, замкнет разум перед двоемыслием. Познает свое вульгарное, плотское «я».