Читаем Какаду полностью

Она уронила сумочку. Та не разбилась в отличие от маминого «Лалика», но Обри, она знала, одобрил бы это.

Когда Кларк поднял сумочку с мозаики Космати (прекраснейшей, как сказано в путеводителе), Айви вцепилась в него, ища спасения в его массе. Под взором Вседержителя. В окружении сухопарых святых. Суровость слов восходящих ввысь. «Tu della luce splendida Creatore mirabile che tra la luce fulgida al mondo desti origine…»[38]

– Что с вами, Айви? Вам нехорошо?

Еще как.

– Все в порядке, – усмехнулась она, – только… пойдемте, Кларк.

Ее могло бы стошнить от бурой требухи, которую они собирались подвесить на проржавевших гвоздях под стеклянным duomo, но она уже тащила Его (своего Возлюбленного) в темный боковой придел, спотыкаясь на пыльном ковре вздыбленного мрамора.

– А у вас хороший инстинкт, – сказал, пыхтя, Кларк. – Может, и не того класса, что Караваджо, но для Рени неплохо. Воздадим ему должное.

Полумрак почти не позволял разглядеть лицо святого на полотне (инстинктов у нее меньше, чем у scarafaggio), а кинематографичные выражения человеческих лиц открывались только с крупного плана.

По причине, которую и он, наверно, начинал понимать, их обоих разбирал смех. Его жирные складки терлись о нее, вызывая приятные ощущения.

Жирное «я», скрываемое мной, никогда не воздавало мне должного, осознала вдруг Айви.

Смех вырвался и отрикошетил.

Одна из изможденных дам, принимавших участие в той другой церемонии, повела носом в сторону неприличного шума. Ноздри чуяли кощунство, хрящ обвинял (насколько позволял рассмотреть кружевной шарф цвета ладана). Благочестие или частичная глухота вскоре умиротворили ее, но Айви продолжало распирать от непристойного смеха.

– Бисквитные пальчики! – вырвалось из нее, точно резинка лопнула.

Кларк колебался между разделенным весельем и подавленным ужасом. Прихожане, замечал он или нет, сливались в сплошной беж, орошенный светом, – за исключением карлика, чья чудовищная голова составляла свой собственный темный мир, и, конечно, голубых, начиненных салом монашек.

Он уж точно никогда не поймет, как ей больно от смеха, жмущего ее к нему, и от памятных слов не могу понять Айви как кого-то из Тиндаллов угораздило зачать такой вот бисквитный пальчик после того, как полные губы отвергли противный на вкус напиток.

Кларк, втянутый в водоворот плохо сдерживаемого смеха, хватался за Айви – или она за него? Трудно разобрать в такой темноте. Она определенно нуждалась в поддержке, как бы зверски ни царапали ее его пуговицы.

– Только б не упасть! – прыснула она.

Из света к ним обернулось несколько анонимных лиц, но вера, безусловно, хранила прихожан от чумного поветрия. Шелковая лесенка, которую плел священник, мешала предаться фантазиям. Что до самого священника, он вряд ли мог слышать что-то кроме собственного голоса. Этот голос, набирая реальность, бил по ее совести кулаками.

Зато ее спутник, как видно, уже подцепил заразу: на это указывал лихорадочный жар его щеки во время их совместных корчей среди потухших свечей этого адова грота. Вокруг пахло мертвым воском. Стеклянные святые, которым следовало бы отпрянуть в негодовании, сохраняли благодатный покой.

Не пора ли, однако, верным получить воздаяние?

– А когда они причащаться будут? – с боязливой надеждой спросила она.

Чарльзу, если б он слышал, такой вопрос показался бы не слишком предосудительным – протестантским, можно сказать, даже социологическим.

– Во время вечерни не причащают, – авторитетно ответил Кларк.

Католик, точно католик, как она и подозревала; таким образом, она совершает тройное кощунство: против своего честного мужа, против их общего просвещения и, самое тяжкое, против их взаимной любви.

Теперь смеялся один Обри Тиндалл, сластолюбец, ни разу в своей жизни ее не признавший и не покидавший Айви всю ее жизнь.

Происходящего должно было хватить ей с лихвой, но она представила, с какой жадностью поглотили бы облатку монашки, и пожалела, что не сможет заодно свершить кощунство и против Святого Духа.

От собственного голода, от смеха или от чего-то еще она пустила слюну – мокрый подбородок давал знать об этом.

– Это серьезно, Айви. Давайте я принесу…

Колоколом, книгою и свечою отлучаю тебя.

– Нет, Кларк, останьтесь, поговорим. О личном только и можно так, понимаете?

Он не понимал, потому что было темно.

– Но вам нехорошо, вы больны, Айви.

В пыльном воздухе от его слов пахло мужским испугом. Они бились, как две выброшенные на берег рыбы, одна разбитая морда к другой, на вздыбленной мозаике косматеско. Она обхватила его плавниками, как и было задумано, обхватила скользкими ляжками. Из глаза, следящего за ними из стеклянного купола, скатилась слеза.