Читаем Кафка. Пишущий ради жизни полностью

Если смотреть на холостяцкую жизнь глазами пишущего, то она, пожалуй, необходима, но с точки зрения буржуазной нормальности и религиозной традиции она воспринимается как неудача, а потому отягчена чувством вины.

К числу коротких текстов, вошедших в первый опубликованный Кафкой в 1912 году сборник «Созерцание», принадлежит и «Горе холостяка» – довольно откровенное описание мрачных перспектив холостяцкого существования: «До чего, кажется, скверно – остаться холостяком, в старости, с трудом сохраняя достоинство, просить, чтобы тебя приняли, если тебе захотелось провести вечер с людьми, болеть и неделями смотреть из угла своей постели на пустую комнату, всегда прощаться перед парадным, никогда не взбираться по лестнице рядом с женой, иметь в своей комнате лишь боковые двери, которые ведут в чужие жилища, приносить домой свой ужин в одной руке, любоваться чужими детьми и не сметь непрестанно повторять: “У меня нет их”, уподобляться по внешности и повадкам одному или двум холостякам из воспоминаний молодости. Так оно и будет, только и в самом деле выступать в этой роли сегодня и потом будешь ты сам, с телом и головой, а значит, и со лбом, чтобы хлопать по нему ладонью».

Сборник «Созерцание» стал предметом переговоров с двумя издателями – Эрнестом Ровольтом и Куртом Вольфом, которые в те времена еще работали вместе, – в июне 1912 года, во время посещения Кафкой Лейпцига. Именно Макс Брод, разбирающийся в издательском деле, убедил своего друга публиковаться и выступил весьма полезным посредником.

Кафка испытывал смешанные чувства: разумеется, ему нравилось, что в лице столь именитого издателя он сможет добиться признания в литературных кругах; внимание публики до известной степени вселяло в него чувство гордости, но в то же время ему было трудно выбрать из того запаса текстов, который скопился у него за последние годы. Он оказался весьма суровым судьей собственных произведений. Как-то раз он написал другу: «Неужели ты действительно хочешь посоветовать <…>, чтобы я в ясном уме разрешил напечатать что-нибудь плохое, что мне потом будет неприятно <…>, однако невозможность напечататься и даже более досадные вещи немногим хуже этого проклятого самопринуждения»[39].

В конце концов Кафка уступил, однако не удержался от привычно уничижительных замечаний о собственном творчестве. Вот, к примеру, как он комментирует Фелиции шрифт, выбранный издателем: «Шрифт, конечно, немного чересчур красивый и куда лучше подошел бы к Моисеевым скрижалям, чем к моим мелким каракулям».

Некоторые «каракули» предвосхищают позднее творчество, например «Разоблаченный проходимец». Этот рассказ напоминает знаменитую притчу «Перед Законом»[40], в которой привратник не пропускает[41] селянина в Закон, хотя вход предназначен именно для него. В рассказе о «Проходимце» привратник мешает протагонисту попасть на вечер, куда тот был приглашен. В этом рассказе «проходимец» окружен манящей и опасной аурой власти, но за ней нет ничего, кроме самозванства и обманчивой «неуступчивости». Пугающий запрет должен быть сломлен. «Вы разгаданы! – крикнул я и даже легонько хлопнул его по плечу. А потом взбежал по лестнице <…>. А потом вздохнул с облегчением и, выпрямившись во весь рост, вошел в гостиную». Очевидно, что здесь упредительный и неявный комментарий к появившейся позднее притче «Перед Законом», которая призывает не дать запугать себя речами запрещающей и чинящей препятствия власти. Может статься, что и она всего лишь проходимец.

В сборник «Созерцание» Кафка включил некоторые наброски и этюды, сделанные во время работы над «Описанием одной борьбы». Борьба за действительность по ту сторону языка – мотив, важный уже и в «Описании одной борьбы», – и здесь проходит по тексту красной нитью Набросок «Дорога домой» начинается таким предложением: «Вот она, убедительность воздуха после грозы!». На убедительность воздуха человек делает ставку в тот момент, когда его одолевают сомнения в весомости слов. Другой текст под названием «Пассажир» начинается так: «Я стою на площадке трамвайного вагона, и у меня нет никакой уверенности насчет моего положения в этом мире, в этом городе, в своей семье». Неуверенность состоит в том, что это Я, спроси его, какое положение в мире оно занимает, едва ли нашлось бы, что ответить. Проблема – в словах. «Я никак не могу оправдать того, что стою на этой площадке». Несчастье в том, что человек не может ничего привести в свою защиту, не может ничего возразить в ситуации, когда оправдываться ему приходится посредством языка.