Читаем Кафка. Пишущий ради жизни полностью

События «Описания одной борьбы» разворачиваются там же, где свершился опыт литературной инициации, – на Лаврентьевой горе. Рассказчик и его спутник совершают ночную прогулку по городу к Лаврентьевой горе: «Я надеюсь, – говорит рассказчик своему спутнику, – узнать от вас, как все на самом деле обстоит с вещами, которые оседают вокруг меня снегопадом, в то время как перед другими на столе уже стоит, подобно памятнику, стаканчик шнапса»[34]. Почва действительности колеблется. «Морская болезнь на суше»[35] – так называется этот опыт. На нем всецело и построен рассказ. Человек словно «забывает истинные имена вещей» и отныне оказывается в тревожной ситуации, вынуждающей его судорожно осыпать колеблющийся мир «случайными именами», дабы в конце концов снова обрести покой. Герои встречаются с «Толстяком», которого несут на носилках сквозь заросли камыша. Он напоминает Будду. «Толстяк» произносит хвалебную речь природе как она есть. «Да, гора, ты прекрасна, и меня радуют леса на твоем западном склоне. <…> И тобою тоже, цветок, я доволен, и твой розовый цвет веселит мне душу». Здесь можно заметить уже упомянутый опыт «парения» на склонах Лаврентьевой горы.

«Толстяк» же рассказывает о встрече с «Богомольцем», который, очевидно, олицетворяет противоположность безмятежности. «Богомольцем» движет желание, чтобы «на него смотрели». Его проблема в том, что он не способен найти опору в самом себе. Поскольку он децентрирован, его центр тяжести располагается вовне – в других, в их взглядах и суждениях. Поэтому он ведет себя так, будто вырезан из «папиросной бумаги», и при ходьбе «шелестит» на ветру.

Свой рассказ Кафка назвал «Описание одной борьбы». Кто ведет борьбу? Кто в ней победитель? Что это за борьба?

Если мы ожидаем борьбы в смысле драматического события, то нас ждет разочарование. Разумеется, между персонажами чувствуется напряжение, противоречия. В глазах рассказчика все они воплощают сопротивление. Однако до настоящей борьбы дело не доходит. Рассказчик скользит по ним. Люди и вещи не сталкиваются друг с другом в пространстве, они недостаточно резко друг от друга отделены. На протяжении всего рассказа предметы очевидным образом «теряют свои прекрасные очертания». Они все время перетекают друг в друга. Не хватает и отчетливо обрисованных действий, внутренней необходимости, событий: рассказчик пребывает в коконе собственных выдумок. В истории есть движение, и все-таки она не двигается с места. Как во сне – все стопорится. И словно желая спровоцировать под конец хоть какое-то драматическое событие, рассказчик обращается к своему спутнику со словами: «Вам придется покончить с собой», на что тот отвечает: «…а вы останетесь живы. Вы не покончите с собой. Никто вас не любит. Вы ничего не достигнете». Едва возникшее напряжение спадает.

Если соотнести весь рассказ с опытом на Лаврентьевой горе, то можно было бы сказать, что жизнь в нем представлена «как ничто, как сновидение, как парение» и здесь еще нет тех «тяжелых падений и восхождений»[36], которые ей неотъемлемо присущи. Письму пока не удается достичь неподатливости действительного, поэтому игра ведется в предваряющем поле, образованном отношениями между языком и действительностью.

Внимание сосредоточено на силе языка создавать действительность. «Мы с хорошей скоростью проникали все дальше в глубь большого, но еще недоделанного края, где был вечер». Край недоделан, потому что рассказчику еще только предстоит его доделать. «Проселочная дорога, по которой я ехал, была камениста и заметно шла в гору, но как раз это мне нравилось, и я заставлял ее стать еще каменистей и круче». Читатель оказывается свидетелем постепенного достраивания ландшафта: «А теперь я прошу вас – гора, цветок, трава, кустарник и река, – дайте мне немного места, чтобы я мог дышать. Тут произошло поспешное передвижение окрестных гор, которые оттеснились за пелены тумана…» В отличие от позднего творчества Кафки, экспериментальный характер этой прозы выставлен напоказ, доведен до осознания: язык моделирует, приводит в движение саму действительность.

Сила языка, созидающего действительность, дополняется силой, которая разделяет язык и действительность: слова не достигают вещей, чувственный опыт не может быть адекватно выражен в языке. Как сказано в тексте Кафки, «мы забыли истинные имена вещей». Мир поименованный не совпадает с миром опыта.

Среди писателей и философов на рубеже веков подобный скепсис по части языка был весьма распространен. Кафка с одобрения Гофмансталя прочитал его «Письмо Лорда Чандоса», где предметом размышления становится непреодолимая пропасть между языком и действительностью, а у Франца Брентано – единственного философа, которого он основательно изучал, – отыскал мысль, что действительность состоит из частностей, тогда как слова всегда обладают общими значениями, а потому две эти сферы – действительность частного и всеобщность слова – не могут полностью наложиться друг на друга.