Читаем Избранное полностью

Эпохе не хватает мастерства.

Добротности твореньям не хватает.

Лишь музыка — мгновеньями жива,

лишь у неё такие же права,

что и у смерти — душу возвышает.

Всё прочее — слова, слова, слова…

* * *

Теснота — почти уют,

темнота — почти свобода,

не на шутку непогода

разгулялась, капли бьют

то впопад, то невпопад

по стеклу и по карнизу —

целый мир дождём пронизан,

вымок с головы до пят.

Хорошо в такой ночи,

укрываясь с головою,

просто быть самим собою —

ни любимой, ни свечи

бесполезной, ни мечты,

ни прозрения ночного —

ничего тебе такого,

что достойно суеты.

Хорошо, зависнув средь

отсыревшего бетона,

слушая, как монотонно

хлябь колотится о твердь,

полуспать, но извлекать,

поминая Пастернака,

мрак из света, свет из мрака,

из забвенья благодать.

Полуспать, но подгонять

слово к слову, к строчке строчку,

забывая ставить точку,

не умея перестать,

низвергаясь, словно дождь,

изливая на бумагу

эти слёзы, эту влагу,

эту внутреннюю дрожь.

Чтобы строки шли внахлыст

и крест-накрест, как угодно,

лишь бы падали свободно

на безмолвный этот лист,

лишь бы длилось колдовство,

бормотанье, причитанье,

слов неправильнописанье, —

этот шум из ничего.

Как я начал — Теснота

уподоблена уюту,

темнота — свободе, будто

ночью жизнь уже не та.

Ночь. Бессонница, Чернил

влажный след по белой тверди —

бесполезное усердье.

Сколько ж я истратил сил,

совмещая хлябь и твердь,

сотворяя новый хаос.

Раньше мне ещё казалось,

что рифмовки круговерть

помогает воссоздать

этой жизни бестолковость,

несуразность, безосновность...

Что же я хотел сказать?

Ничего. Читатель мой,

спи, усни. По нашей крыше

барабанит дождь всё тише.

Спи. Потом проснись и пой,

в тишине своих квартир —

Утро красит ярким светом…

Ты проснёшься на рассвете.

Как прекрасен этот мир.

Ты проснулся. Я заснул.

У тебя жена и дети.

Я один на этом свете,

словно дождь. Тревожный гул

слышен мне сквозь чуткий сон:

бормотанье, причитанье,

этот стих без окончанья,

этот мрак со всех сторон

* * *

Чтобы жизнь начать сначала,

позабыв былые страхи,

нужно мне чтоб устояла

церковь Кулича и Пасхи,

чтоб навеки уцелела

и над хаосом всемирным

поднималась и желтела

светлым заревом ампирным.

За зелёною оградой,

за трамвайными путями,

возвышаясь где-то рядом

между Господом и нами,

у завода, у больницы

противотуберкулёзной,

не уставшая светится

над землёю этой слёзной.

Это здесь меня крестили.

Это здесь, ещё в начале

всех утрат, перед могилой

бабушку мы отпевали,

и за бортовой машиной,

под рыданье духовое,

по дороге по булыжной

шли неровною толпою.

Я не шёл, но детским зреньем

помню проводы, другие.

Может всё моё спасенье

в этой страшной ностальгии.

Потому что разучился

плакать детскими слезами,

как тогда, когда молился

только Господу и Маме.

* * *

Кусты вдоль Финского залива,

камней и сучьев ералаш,

заброшенный, неприхотливый,

полуразрушенный пейзаж.

Здесь для какой-то новой дамбы,

вбивая сваи в скучный грунт,

грохочет копровая баба

с разрывом в несколько секунд.

Который год идёт работа —

подвозят щебень и гранит.

По воскресеньям и субботам,

когда вся техника молчит,

здесь тихо. Набегают волны

на кромку серого песка,

и проникаешься невольно

запретной грустью. Так легка

прогулка медленная эта

до “Прибалтийской” и назад

к Смоленке, к водам здешней Леты,

где фонари вдоль парапета

в тумане розовом горят.

А рядом, выше по теченью,

среди надгробий и крестов,

дыша покоем и забвеньем

своих пологих берегов,

вода лишь небо отражает

да кладбища дремучий свод,

а нашей жизни знать не знает, —

всё забывает, забывает…

И кажется, что вспять течёт.

* * *

Возможно, где-то и есть глубина,

но эта гладь лишена объёма.

Если тебя поднимает волна,

ты ничего не видишь кроме

таких же волн. Посмотри вокруг —

настолько спокойно житейское море,

что даже если тонет твой друг,

это не воспринимаешь как горе.

Ты видишь волны, а их накат

на сушу скрыт навсегда от глаза.

Сплошные волны. Над ними закат.

А дальше — ум заходит за разум.

Поэтому лучше бы и не писать,

а бормотать стихи, как молитву,

сам которую понимать

ты не обязан. Слова, что слиты

воедино, рождают сплав

мыслей, чувства, остатков воли.

Поэзия — это сгусток боли,

сгусток жизни, её состав.

Поэтому лучше бы думать о том,

что завтра тебя ожидает то же,

что и сегодня — холодный дом,

скомканный сон, постылое ложе,

жизни неутолимая жажда

и смерть, в которую входим дважды.

Поэтому лучше бы и не жить.

Но этот выбор нам не дан свыше.

Имеющий уши — да услышит,

глаза имеющий — да различит

в своей неповторимой судьбе

ситуаций готовые звенья.

Но когда изменяют и слух, и зренье —

так легко изменить себе

самому. За волной волна.

Для ситуаций и их стечений

нет ни правил, ни исключений, —

только жизнь. А она — одна.

А. Сопровскому

1.

Остановится машина под окном,

дверцей кто-то хлопнет осторожно.

Ты о чём сейчас подумал? — Ни о чём.

Ты о чём сидишь и пишешь? — Ни о чём.

Разве можно целый вечер ни о чём?

Значит можно.

Что-то в городе творится по ночам,

видно снова им не спится, сволочам.

Я на улице пустынной обернусь, —

не за мной ли эта парочка идёт?

И не то чтобы чего-нибудь боюсь, —

просто знаю сто смертей наперечёт.

Да и Муза у Литейного моста

улыбалась мне однажды неспроста.

Будет время — улыбнёмся, а теперь —

пару строчек на машинке отстучим,

поглядим с тоской на запертую дверь,