Читаем Избранное полностью

По нашим законам сватать мужчине невесту можно уже в первую неделю траура. Но он хочет идти против закона. Сначала он хочет переждать месяц; потом между пасхой и пятидесятницей ему не везет; теперь ему пришло в голову переждать целый год. Когда же я все-таки дождался конца его срока, он вдруг заявил, что ему вовсе не к спеху. Другой поступил бы так: можешь обойтись без жены, ну что ж, женись, возьми приданое и кати куда глаза глядят.

Нет, он этого не желает, это ему ни к чему. Просто у него есть время, вот он и хочет поразмыслить.

И что ж вы думаете? Он прожил года два, не про вас будь сказано, как шелудивый пес. Ведь в самом деле, чего стоит человек без жены, — хоть без какой-нибудь, — без горячей пищи, без вареной картошки? Он питался селедкой. Занимался с учениками и ел селедку. Замечательная жизнь!

Вот посмотрите на меня! А ведь третья жена моя умерла совсем недавно, с полгода примерно. И что же? Мрак и запустенье в каждом углу. Ни рубахи к субботе, ни целых штанов! А этот сидит себе, занимается с детьми — и ничего.

Представляете, что у него за жизнь? Утром — луковица с хлебом, в обед — кусочек селедки, на ночь — остаток селедки. Умоется из кружки у крана во дворе, утрется полой одежды и жует себе селедку с хлебом. Нетрудно понять, как замечательно он выглядел. Мог и совсем окачуриться. Глаз не видно, одни черные дырки, скрючило его в три погибели. А одежка — упаси господи!

Покойник покойником, шатается как тень. Совсем голову потерял. Как-то в субботу прискакал в синагогу с талесом и филактериями[45] под мышкой. Человек проходит улицей, видит — на людях штраймл, атласные сюртуки, лавки закрыты, — и никакого внимания; скачет со своим талесом и филактериями в синагогу.

— Мойше! — кричат ему вслед.

Не слышит.

А тут суббота, нельзя шагу шагнуть. Кругом со смеху покатываются! Счастье, что какой-то портняжка швырнул в него камень, попал в спину, и Мойше свалился.

Удивительное дело! Пока Мойше занимается с детьми, он как все люди, прямо узнать нельзя горячится, рассуждает, по нескольку раз повторяет сказанное. И все же он не в своем уме. Давно уже приметили: он так увлекается, что забывает иногда стукнуть ребенка. Плетку он давно забросил. Для ребят его хедер — настоящий рай.

Его давно освободили бы от занятий, да он так хорошо преподает, что дети учатся у него без подзатыльников, безо всяких наказаний. Такая уж в нем сила! Но чуть закроет фолиант, как он уже не человек, ни богу, ни людям! Забывает есть, спать и даже молиться. Счастье еще, что дети тянутся к нему и любят его больше своей жизни. Они ему обо всем напоминают, все несут ему.

— Учитель, омойте руки! — говорит ученик.

Он омывает руки.

— Учитель, поешьте!

— Ну, нет! Есть, — говорит он, — не буду… — Он не любит один кушать.

Может, знаете, кого он ждет? Сидит с хвостом селедки в руке, покачивается и смотрит на дверь. Точно вот-вот сюда явится Илья-пророк.

И вдруг до него, видимо, доходит, что Илья-пророк является лишь к пасхальной трапезе. Тогда он начинает кушать и плакать.

— Что вы плачете, ребе? — спрашивают его испуганные дети.

Но он не отвечает. Отвернется к стене, и дети слышат, что он продолжает плакать.

Иногда он подходит к платяному шкафу, который остался у него от всего хозяйства, откроет его, станет и смотрит, смотрит, точно какой-нибудь богач, который обдумывает, какой ему надеть сюртук — атласный или шелковый. А там, в шкафу, клянусь вам честью, кроме нескольких ее тряпок, которые никто не хочет купить, ровным счетом ничего нет.

В городке у нас, как водится, у каждого свои дела, свои заботы. Но я решил позаботиться о нем. Как раз я впервые тогда овдовел.

Я уже говорил вам, что во второй жене я обманулся. Она, не про вас будь сказано, без конца болела, пока не сошла в могилу. И я вынужден был подумать о новой жене. Ведь у меня были тогда, как говорится, «мои, ее и наши дети». Ну, а что может поделать мужчина с детьми? Скажите сами! Что? Грудь давать? Укачивать? Обмывать, кормить? Конечно, мне было очень тяжело, и о Мойшеле некогда было думать. Но я, слава богу, не какой-нибудь недотепа, пораскинул мозгами и женился в третий раз на моей третьей жене, которая, не про нас будь сказано, скончалась совсем недавно. Была она у меня ловкая, умелая, прямо-таки находка для корчмы, а к тому ж не рожала детей.

Но что же сотворил господь? Простудилась она прямо среди лета, в разгар июня, окунаясь в микве, и заболела воспалением легких. Потратил я на нее кучу денег, а она все равно умерла… Итак, на чем же я остановился?.. Да, я женился в третий раз. Как только я передал ей корчму и увидел, что тут есть на кого положиться, — я сразу же стал думать о Мойшеле.

— Ты должен жениться! — говорю ему. — Помрешь у меня, а женишься!..

Но он послушал меня… как нашего раввина. «Ах, вот как? — думаю. — Погоди же!» Сговорился я с горожанами, и они для виду забрали у него своих детей. Конец хедеру! Ему твердят: «Учитель обязан иметь жену!» — а Мойшеле — ни в какую! Без учеников — пускай без учеников!