Читаем Избранное полностью

Вот в этом сокровенный смысл слов царя Давида: «Все кости мои глаголют»… Пение должно звучать в самом мозгу костей, там должно быть обиталище напева — высшей хвалы господу богу, благословенно имя его! Это — не напев смертного существа, это — не выдуманный напев! Это — доля того напева, под звуки которого бог сотворил мир; доля души, которую он вдохнул в мир…

Так в горней выси поет сонмище ангельское! Так пел рабби, да будет благословенна память его!

Занятия прервал; неопрятного вида детина, грузчик, опоясанный веревкой. Он вошел в молельню, поставил на стол перед главой ешибота миску гречневой каши с ломтем хлеба и грубым голосом сказал:

— Реб Тевл посылает еду главе ешибота! — Уходя, он обернулся и добавил: — За миской приду потом.

Выбитый голосом неотесанного грузчика из сферы божественной гармонии, глава ешибота тяжело поднялся и, волоча ноги в огромных сапогах, подошел к рукомойнику, чтобы совершить омовение.

Двигаясь, он продолжал говорить, но уже с меньшим жаром, а ученик, застыв на своем месте и насторожив уши, следовал за ним пылающим завороженным взглядом.

— Но я, — говорил далее реб Екл голосом, полным скорби, — я даже не удостоен постигнуть, которая эта степень! На которые Небесные врата это приходится! Конечно, — прибавил он уже с улыбкой, — необходимые испытания и тайные слова-заклятья я знаю и, быть может, еще сегодня посвящу тебя в них.

Глаза ученика чуть не вылезают из орбит; с разинутым ртом застыл он, боясь пропустить хоть слово. Но рабби умолкает, моет руки, вытирает их и возвращается к столу, бормоча слабыми губами молитву…

Дрожащей исхудалой рукой поднимает он миску. Пар обволакивает и обдает теплом его костистое лицо; потом старик ставит миску на место, берет в правую руку ложку, а левую греет о края миски. При этом он разминает языком на беззубых деснах кусочек хлебного мякиша, посыпанный солью.

Согрев лицо и руки, он сильно морщит лоб, сводит синие сухие губы и начинает дуть!

В течение всего этого времени ученик не отрывал от него глаз. И когда дрожащий рот рабби двинулся навстречу первой ложке гречневой каши, у Лемеха почему-то больно защемило сердце; он закрыл лицо обеими руками и весь сжался.

Через несколько минут в молельню вошел другой детина, неся миску гречневой каши и ломоть хлеба.

— Реб Иойсеф посылает ученику завтрак!

Но ученик не отнимал от лица рта.

Глава ешибота отложил в сторону ложку и подошел к нему. Мгновение он с гордой любовью смотрел на него, потом, обернув руку полой, прикоснулся к его плечу.

— Тебе принесли поесть, — мягко потормошил он его.

Ученик печально и медленно отнял от лица руки. Лицо его было еще бледнее, и глаза, в темных кругах, горели еще более диким огнем.

— Знаю, рабби! — ответил он. — Но я не буду сегодня есть!

— Четвертый день поста? — удивился глава ешибота. — И без меня? — добавил он с упреком.

— Это совсем иной сути пост, — отозвался ученик, — это покаянный пост!

— О чем ты говоришь? Ты — и покаянный пост?

— Да, рабби! покаянный… Одним мгновением раньше, когда вы начали есть, я оступился — у меня явилась мысль преступить заповедь «Не пожелай…»!

В эту же ночь, поздней порой, ученик будил своего рабби. Оба они спали друг против друга на скамьях в молельне.

— Рабби! Рабби! — звал он слабым голосом.

— Что? Что? — испуганно встрепенулся глава ешибота.

— Я только что сподобился самой высокой степени…

— Каким образом? — спросил глава ешибота, еще не вполне проснувшись.

— Во мне пело!

Глава ешибота присел.

— Как, как?

— Сам не знаю, рабби, — отвечал ученик еще более слабым голосом, — мне не спалось, и я углубился мыслями в ваши слова…Я хотел во что бы то ни стало познать этот напев… И от великого огорчения, что не знаю напева, я начал плакать… Все во мне рыдало; все существо мое плакалось господу богу!

При этом я произнес заклятье, одно из тех, что вы мне открыли… И дивное дело: не устами, не ртом, оно сотворилось как-то там, внутри… само от себя! Внезапно мне стало светло… Глаза закрыты, а мне светло, очень светло, необыкновенно светло!..

— Вот! — глава ешибота наклонился к ученику.

— И от этого света мне стало потом так хорошо, так легко… Мне казалось, что я стал невесом, что тело мое утратило свою тяжесть, и я могу летать…

— Вот! Вот!

— Потом я стал весел, оживлен, смешлив… Лицо мое было неподвижно, губы тоже, и все же я смеялся!

— Вот! Вот! Вот! От самого существа веселья.

— Потом во мне что-то зазвучало, вроде начало какого-то напева зазвучало.

Глава ешибота соскочил со своей скамьи и мигом очутился возле своего ученика.

— Ну! Ну!

— Потом я услышал, как во мне начало петь!

— Что ты испытывал? Что? Что? Говори!

— Я ощущал, что все мои чувства глухо-наглухо закрыты, а где-то там внутри поет… И по-настоящему поет, как надо, но без слов, вот так…

— Как? Как?

— Нет, не могу… Я только что знал… Потом это пение обратилось… Обратилось…

— Во что обратилось, во что?..