— В нечто вроде игры на чем-то… Как если бы у меня внутри была скрипка, или если бы Иона-музыкант сидел во мне и играл песнопения, как за столом у рабби! Но во мне играло еще лучше, еще нежнее, с еще большей задушевностью! И все это — без голоса, без малейших признаков голоса — чистая духовность!..

— Благо тебе! Благо тебе! Благо тебе!

— Теперь все ушло! — печально произнес ученик. — Снова открылись мои чувства, и я так устал, так устал, так устал!.. Что я…

— Рабби! — вскричал он вдруг, схватившись за сердце, — рабби! Читайте со мной покаяние! За мной явились! Там, в небесных сферах, недостало певчего! Ангел с белыми крыльями!.. Рабби! Рабби! Слушай, израиль!.. Слуша-а-ай… из…

В местечке все, как один человек, желали себе такой смерти. Но для главы ешибота этого было мало.

— Еще несколько постов, — вздыхал он, — и мой ученик отошел бы «с лобзанием господним»!

Многоликий

Пер. Я. Левин

днажды, рассказывала мне моя бабушка, объявился в наших местах Многоликий. Случилось это во владениях одного помещика, где она арендовала корчму, потому-то она и знала эту историю.

Откуда он взялся, неизвестно.

Одни говорят, что его мать была стряпухой и с дежек его наскребла — поскребыш, прости господи!

Другие рассказывают по-другому: стоял на дворе под навесом ящик, куда вся дворня сливала все, что ей нужно было сливать, собаки тоже… От этого вырос гриб… Не собачий гриб, а разновидный…

Затем подул как-то ветерок, гриб снесло, он пополз и уже позднее поднялся в виде живого существа — и вот он — Многоликий…

Так или иначе, но по происхождению он из помещичьих владений!

И удивительнейшим существом был этот Многоликий!

Без костей, из одной мякоти, а головка свободно вращалась на шее, как на хорошо смазанном шарнире. Сам он — ни с места, а головку поворачивает то на восток, то на запад, то на юг, то на север, куда хотите! И так как он каждому поддакивал, то он со всеми жил в ладах, ни от кого никогда не страдал, даже когда другие страдали…

Дерутся два петуха. Один кричит: «Кукерику!»— другой обязательно: «Кикерики!..» Многоликий не вмешивается. Но когда весь двор уже усыпан пухом и перьями и петухи уже валятся с ног, он подходит и заявляет:

— Вы оба правы: одни мудрецы говорят: «Кукерику!», а другие: «Кикерики!..»

И оба петуха остаются врагами между собой, а с ним — друзьями.

То был неспокойный двор. Собака норовила укусить свинью за ухо, кошка фыркала на собаку, а орел с подстреленным крылом мрачно расхаживал между ними, и от этого всех в пот бросало. Но Многоликий был со всеми в приятельских отношениях. Он держался то за правое, то за левое ухо, и свинья думала, что его тоже покусали. Собаке он нашептывал: «Бр-р-р… все сплошь воры, одна только ты честная!» Затем он вскакивал на забор и вместе с кошкой умывался перед дождем…

Заметив внезапно орла, он делал грустное лицо, и на одном глазу у него выступала слеза. «Да, брат, нехорошо подстреленному!» — вздыхал он. А орел думал, что он тоже тоскует по небесным высям, и уходил с поникшей головой, но со смягченным сердцем: «Тоже, видно, несчастный!..»

А когда никто не видел, он, бывало, заскочит к ослику в хлев и шепнет ему на ухо: «А знаешь, Кант мне уж тоже начинает не нравиться!..»

И на этом свете… тьфу! тьфу! — я имею в виду помещичьи владенья — ему жилось совсем не плохо… Со всеми он был в хороших отношениях, со всеми дружил, от каждого ему кое-что перепадало…

И у каждого в памяти из-за его поддакивания сохранился о нем кусочек доброго чувства. И хотя никто его не любил, его все же приглашали: кто на завтрак, кто на обед. А он не брезговал ничем… Каждый с ним раскланивался, и при этом удивлялся в душе: «Почему это он мне неприятен?..»

Но ничто не вечно на земле, даже Многоликий! Настал и его час. И дух его был унесен в пустыню, на сборный пункт, где души всех зверей, животных и птиц сходятся вместе, и ангел смерти их сортирует и бандеролью отправляет на тот свет…

Когда прибыл Многоликий, по степи уже бродили готовые партии всевозможных душ, которые в последний раз пристально разглядывали друг друга. Птицы нетерпеливо переминались с ноги на ногу, у индюков за милю сверкали кроваво-красные гребни, тонким серебряным туманом повисали в небесной выси голуби, гордо держались в стороне орлы. Целая компания ослов сбилась в кучу и размышляла: что бы это на том свете за бурьян мог расти?..

Ангел смерти уже взялся за свисток, чтобы подать знак к отлету. Он даже поднял руку, чтобы каждому указать, куда лететь. И тут же рука его опустилась: он заметил Многоликого.

— Ты кто такой? — спросил ангел смерти, никогда еще не видевший подобной твари.

Многоликий молчал. Он и сам не знал, кто он.

А у ангела смерти тысяча глаз, и каждым глазом он видит в Многоликом другое существо.

— Не признает ли кто вновь прибывшего? — обратился он ко всем существам, ожидающим отлета.

Но никто не отвечал. Каждое существо видело в Многоликом какую-то ничтожную частицу себя, но все остальное было в нем чуждо и непонятно!