Из городской больницы приехали два военных врача. Они задавали мужу прямые суровые вопросы, обнажавшие суть дела. Затем они сказали ему правду – холодную и безжалостную, как отточенная сталь, – и уехали, оставив его с мертвой.

Люди удивлялись, отчего он не стал монахом, раз уж у него пробудилась совесть. Днем он сидит среди кип шелка и узорчатой парчи, внимательный и молчаливый. Приказчики считают его добрым хозяином – он никогда не бранится. Часто он засиживается за делами до глубокой ночи. Из прежнего жилища он переехал. В хорошеньком домике теперь живут чужие люди, а прежний хозяин там никогда не бывает – может быть, потому что боится увидеть стройную тень, которая расставляет цветы или грациозно склоняется над рыбками в пруду. Но иногда по ночам он ощущает рядом незримое присутствие Хару. Ее движения размеренны и спокойны; она шьет красивую одежду, которую он некогда надел для того, чтобы пойти к другой. А еще бывают минуты среди шумного дня, когда стихает гомон в лавке, иероглифы в счетной книге тускнеют и расплываются, и умоляющий голосок, который боги отказываются заглушить, вопросительно произносит в глубине его сердца одно-единственное слово:

– Аната?

<p>Примирение</p>

Жил некогда в Киото молодой самурай, который после гибели своего господина разорился и был вынужден поступить на службу к губернатору отдаленной провинции. Прежде чем уехать из столицы, самурай развелся с женой, доброй и красивой женщиной, полагая, что достигнет большего, заключив новый брак. Он женился на девушке из знатной семьи и увез ее с собой туда, куда его призывали дела службы.

Молодость и нужда заставляют поступать безрассудно. Самурай не знал тогда цены чувству, которое так легко отверг. Второй брак оказался несчастливым. Новая жена была злой и себялюбивой, и самурай вскоре начал с тоской вспоминать дни, прожитые в Киото. Он понял, что по-прежнему любит первую жену – сильней, чем когда-либо любил вторую, – и убедился, что поступил несправедливо и неблагодарно. Постепенно раскаяние дошло до такой степени, что он совсем утратил покой. Воспоминания о женщине, которую он бросил, – о ее ласковых речах, улыбках, изяществе, бесконечном терпении – не давали ему покоя. Иногда во сне он видел ее за ткацким станком: в те нелегкие времена, помогая ему, она трудилась день и ночь. Но чаще он видел бывшую жену в пустой комнатке, где они расстались, – стоя на коленях, она закрывала заплаканное лицо обтрепанным рукавом. Даже в часы службы самурай обращался мыслями к ней; он спрашивал себя, как она живет, что делает. Сердце подсказывало, что она не вышла замуж… и наверняка его простит. Он решил отыскать ее, как только вернется в Киото, – отыскать, умолять о прощении, сделать все возможное ради примирения.

Меж тем шли годы.

Наконец истек срок его службы у губернатора. Самурай мог ехать куда вздумается. Он сказал себе: «Теперь я вернусь к любимой жене. Как жестоко и глупо я поступил, расставшись с ней!» Он отправил вторую жену к родным (благо детей у них не было), примчался в Киото и, даже не переодевшись с дороги, немедленно отправился на поиски бывшей супруги. Это было на десятый день девятого месяца.

До квартала, где они прежде жили, он добрался поздно ночью. Тишина стояла, как на кладбище. Но яркая луна все хорошо освещала, и он без труда нашел знакомый дом. Вид у него был заброшенный, крыша поросла высокой травой. Мужчина постучал, и никто не ответил. Обнаружив, что дверь не заперта, он толкнул ее и вошел. В пустой прихожей гулял сквозняк, в стене была дыра, сквозь которую пробивался свет луны. Другие помещения выглядели столь же убого. В доме, судя по всему, давно не жили. Тем не менее самурай решил заглянуть в дальнюю комнату, маленькую каморку, где его жена любила отдыхать. Подойдя к двери, он вздрогнул, потому что увидел внутри свет. Он шагнул за порог и радостно вскрикнул: она сидела там и шила при свете бумажного фонаря. Женщина тут же подняла голову и с ласковой улыбкой его приветствовала, спросив лишь:

– Давно ли ты вернулся из Киото? Как отыскал меня в этом темном доме?

Годы ее не изменили; она осталась такой же прекрасной и молодой, как он помнил. Но милее любого воспоминания для него был ее нежный голос, в котором слышались радость и удивление.

Он, ликуя, уселся рядом и поведал ей все – как горько он раскаялся в своей жестокости, как плохо ему было без нее, как он сожалел о содеянном, как надеялся искупить свою вину. Он обнимал ее, вновь и вновь прося прощения. Она ласково и нежно отвечала – именно так, как он мечтал, – умоляя мужа не упрекать себя. Она сказала: напрасно он так мучился, ведь она всегда сознавала, что недостойна быть его женой. Но, невзирая на это, он расстался с ней только от большой нужды; пока они жили вместе, он всегда был добр, и она не уставала молиться об его благополучии. Даже если бы он действительно ее обидел, нынешнего визита хватило бы с лихвой, чтобы искупить вину. Что может быть приятнее встречи с ним, хотя бы на краткий миг?