Читаем Истина полностью

На слѣдующій день, во вторникъ, начался допросъ свидѣтелей при еще большемъ стеченіи публики. Первымъ былъ допрошенъ младшій учитель Миньо, который не былъ на судѣ такъ твердъ въ отвѣтахъ, какъ передъ слѣдственнымъ судьей; онъ нерѣшительно указывалъ тотъ часъ, когда слышалъ шаги; его совѣсть честнаго малаго какъ будто трепетала передъ ужасными послѣдствіями его показаній. Но мадемуазель Рузеръ, напротивъ, давала свои показанія съ точною жестокостью: она спокойно указывала часъ — одиннадцать безъ четверти, прибавляя, что отлично распознала голосъ и шаги Симона. Затѣмъ послѣдовалъ длинный рядъ желѣзнодорожныхъ служащихъ, случайныхъ прохожихъ; посредствомъ ихъ показаній старались установить, воспользовался ли подсудимый поѣздомъ десять тридцать, какъ то утверждалъ прокуроръ, или онъ вернулся пѣшкомъ, какъ показывалъ самъ; показанія были безконечны, противорѣчивы и сбивчивы, но общее впечатлѣніе получилось скорѣе въ пользу защиты. Наконецъ появились столь нетерпѣливо ожидаемые отецъ Филибенъ и братъ Фульгентій. Первый отвѣчалъ очень сдержанно и разочаровалъ публику; онъ просто объяснилъ глухимъ голосомъ, въ какомъ видѣ нашелъ жертву на полу около кровати. Братъ Фульгентій, напротивъ, позабавилъ всю аудиторію необыкновенно сбивчивымъ, но восторженнымъ разсказомъ того же самаго событія, причемъ кривлялся и размахивалъ руками, какъ сумасшедшій; онъ, повидимому, остался очень доволенъ произведеннымъ впечатлѣніемъ, такъ какъ умышленно путалъ и перевиралъ все, что говорилъ съ самаго начала слѣдствія. Наконецъ были допрошены три помощника, братья Исидоръ, Лазарь и Горгій, которые были вызваны въ качествѣ свидѣтелей защитниками подсудимаго. Дельбо легко пропустилъ двухъ первыхъ, послѣ нѣсколькихъ незначительныхъ вопросовъ; но когда очередь дошла до Горгія, онъ всталъ и выпрямился во весь свой ростъ. Бывшій крестьянинъ, сынъ садовника при помѣстьѣ Вальмари, Жоржъ Плюме, превратившійся впослѣдствіи въ брата Горгія, былъ крѣпкій и здоровый малый, хотя и худощавый; низкій и суровый лобъ, выдающіяся скулы и чувственный ротъ подъ острымъ, хищнымъ носомъ не внушали никакой симпатіи. Черный, гладко выбритый, онъ поражалъ постояннымъ нервнымъ подергиваніемъ лица, особенно лѣвой стороны верхней губы, причемъ онъ невольно оскаливалъ зубы, и это придавало ему зловѣщій, непріятный видъ. Когда онъ появился въ своей старой, обтрепанной рясѣ съ бѣлыми брыжжами довольно сомнительной чистоты, но всей аудиторіи пронеслось какое-то содроганіе, совершенно необъяснимое. Между свидѣтелемъ и адвокатомъ сразу же загорѣлся словесный поединокъ; вопросы сыпались острые, какъ удары шпаги; отвѣты, которые парировали нападеніе, были отрывистые; его спрашивали, какъ онъ провелъ вечеръ въ день преступленія, сколько времени затратилъ, чтобы отвести домой маленькаго Полидора, и когда вернулся въ училище. Публика слушала въ недоумѣніи, не понимая, куда клонятся вопросы защитника, и какое значеніе имѣетъ подобный допросъ, такъ какъ сама личность монаха была для большинства совсѣмъ незнакома. Впрочемъ, братъ Горгій не затруднялся въ отвѣтахъ и давалъ ихъ рѣзкимъ, ироническимъ тономъ; онъ привелъ доказательства, что въ половинѣ одиннадцатаго лежалъ въ своей кельѣ и спалъ; братья Исидоръ и Лазарь были вновь допрошены, а также привратникъ школы и двое изъ горожанъ, запоздавшихъ на прогулкѣ: всѣ подтвердили то, что говорилъ Горгій. Эта схватка, впрочемъ, не окончилась безъ вмѣшательства предсѣдателя суда Граньона, который воспользовался случаемъ, чтобы лишить Дельбо голоса; онъ сдѣлалъ это на томъ основаніи, что тотъ ставилъ духовному лицу оскорбительные вопросы. Дельбо возражалъ; загорѣлся споръ, во время котораго братъ Горгій стоялъ съ торжествующимъ видомъ и бросалъ презрительные взгляды въ сторону Дельбо, точно хотѣлъ показать, что не боялся ничего, потому что находился подъ покровительствомъ своего Бога, неумолимаго въ преслѣдованіи и наказаніи невѣрныхъ. Хотя Дельбо и не добился никакихъ благопріятныхъ результатовъ, но самый инцидентъ произвелъ большую сенсацію; многіе боялись, что у присяжныхъ могли возникнуть сомнѣнія, и Симонъ могъ бытъ оправданъ. Этотъ страхъ, впрочемъ, вскорѣ смѣнился торжествомъ, когда приглашенные эксперты, Бадошъ и Трабю, объяснили среди всеобщаго смятенія, какимъ образомъ они раскрыли иниціалы Симона Е и С, переплетенные вмѣстѣ, въ уголкѣ прописи, гдѣ никто ничего не могъ разобрать. Эта пропись являлась собственно единственнымъ вещественнымъ доказательствомъ, и показаніе этихъ двухъ экспертовъ имѣло рѣшающее значеніе. Ихъ слова представляли собою осужденіе Симона, и въ эту минуту отецъ Филибенъ, который внимательно слѣдилъ за ходомъ дѣла, обратился съ просьбой къ предсѣдателю позволить ему сдѣлать еще показаніе. Онъ заговорилъ громкимъ и восторженнымъ голосомъ, совершенно непохожимъ на тотъ глухой тонъ, какимъ онъ давалъ свои первыя показанія; онъ сообщилъ о томъ, что видѣлъ письмо, подписанное точно такими же иниціалами. Когда Граньонъ сталъ настаивать на болѣе подробномъ показаніи, отецъ Филибенъ протянулъ руки къ распятію и заявилъ театральнымъ голосомъ, что это секретъ исповѣдальни, и что онъ ни слова не можетъ прибавить къ своимъ показаніямъ. Засѣданіе было закрыто при общемъ смятеніи и невыразимомъ шумѣ и гвалтѣ. Въ среду былъ поставленъ вопросъ о закрытыхъ дверяхъ. Предстояло выслушать отчетъ о судебномъ вскрытіи и допросить дѣтей. Предсѣдатель суда имѣлъ право рѣшить вопросъ о закрытыхъ дверяхъ. Не оспаривая этого права, Дельбо старался доказать весь вредъ подобной таинственности. Граньонъ, тѣмъ не менѣе, настоялъ на своемъ и приказалъ очистить залу; жандармы, которыхъ было достаточное количество, немедленно исполнили его приказаніе, выталкивая публику изъ дверей залы. Получилась страшная суматоха, толкотня, и затѣмъ въ коридорахъ начались разговоры, которые носили страстный и бурный характеръ. Допросъ продолжался два часа, и за это время возбужденіе постепенно усиливалось. Все то, что говорилось въ залѣ, казалось, проникало сквозь стѣны; передавались самыя ужасныя подробности, которыя волновали публику и вызывали всеобщее негодованіе. Говорили о тожъ, что было написано въ отчетѣ судебнаго вскрытія; обсуждали каждое выраженіе, дополняя его новыми подробностями, до сихъ поръ неизвѣстными, и которыя еще больше подтверждали виновность Симона. Затѣмъ послѣдовали догадки о показаніяхъ учениковъ, дѣтей Бонгара, Долуара, Савена и Миломъ. Имъ приписывали то, чего они никогда не говорили. Всѣ прониклись увѣренностью, что дѣти были также подвергнуты насилію; наконецъ многіе утверждали, несмотря на протесты Дельбо, что сами симонисты просили о томъ, чтобы допросы были произведены при закрытыхъ дверяхъ, ради спасенія свѣтской школы отъ такого посрамленія. Оставалось ли послѣ этого какое-нибудь сомнѣніе въ томъ, что Симонъ будетъ осужденъ? Тѣхъ, которые еще могли говорить о недостаточности уликъ, можно было убѣдить тѣми доказательствами, которыя были высказаны при закрытыхъ дверяхъ, и которыя были имъ неизвѣстны. Когда двери были снова раскрыты, публика ворвалась въ залу бурнымъ потокомъ, разнюхивая и выслѣживая, что тутъ было говорено безъ нея, и возбужденная таинственными, грязными предположеніями. Конецъ засѣданія прошелъ въ допросѣ нѣсколькихъ свидѣтелей, вызванныхъ защитой, въ томъ числѣ и Марка; всѣ говорили о томъ, какой добрый и мягкій человѣкъ Симонъ, какой онъ нѣжный мужъ и любящій отецъ. Одинъ изъ свидѣтелей обратилъ на себя особенное вниманіе публики: это былъ инспекторъ народныхъ школъ, Морезенъ, которому Дельбо устроилъ очень непріятную штуку, вызвавъ его въ качествѣ свидѣтеля. Морезенъ являлся оффиціальнымъ представителемъ министерства народнаго просвѣщенія и, желая, съ одной стороны, угодить непосредственному начальству, инспектору академіи Баразеру, котораго считалъ скрытымъ приверженцемъ симонистовъ, принужденъ былъ дать хорошій отзывъ о Симонѣ, какъ о преподавателѣ; зато потомъ Морезенъ не могъ воздержаться, чтобы не сдѣлать нѣсколько намековъ на его плохую нравственность, лукавство и коснуться вообще вопроса о религіозной нетерпимости.