Читаем Истина полностью

Весь четвергъ и всю пятницу, цѣлыхъ два дня, продолжались рѣчи: обвинительная Ла-Биссоньера и защитительная Дельбо. Первый старался какъ можно меньше принимать участія въ допросѣ свидѣтелей и ограничивался тѣмъ, что дѣлалъ замѣтки или любовался своими ногтями. Въ сущности онъ не былъ вполнѣ спокоенъ за исходъ дѣла и раздумывалъ о томъ, не отказаться ли ему отъ нѣкоторыхъ пунктовъ обвиненія за недостаточностью уликъ. Поэтому его рѣчь оказалась довольно безцвѣтной. Онъ ограничился тѣмъ, что основывалъ свое обвиненіе на очевидной правдоподобности преступнаго дѣянія обвиняемаго. Онъ кончилъ тѣмъ, что призывалъ къ точному примѣненію закона о наказуемости. Говорилъ онъ неполныхъ два часа, и успѣхъ его рѣчи былъ сомнительный. Дельбо не кончилъ своей защиты въ тотъ день и перенесъ окончаніе рѣчи на слѣдующее утро. Вполнѣ владѣя собою, онъ въ нервныхъ и законченныхъ фразахъ обрисовалъ весь нравственный обликъ Симона; онъ представилъ его образцовымъ преподавателемъ, любимымъ своими учениками, прекраснымъ мужемъ восхитительной женщины и отцомъ прелестныхъ малютокъ. Затѣмъ онъ развернулъ передъ слушателями всю ужасную картину звѣрскаго преступленія, его животную, грубую форму, и спросилъ, могъ ли такой человѣкъ, какъ Симонъ, совершить подобный поступокъ? Онъ разбивалъ одно за другимъ всѣ доказательства, приведенныя обвиненіемъ, и доказалъ ихъ невозможность, ихъ полную неосновательность. Въ особенности онъ протестовалъ противъ показаній обоихъ экспертовъ, Бадоша и Трабю, выставилъ всю очевидную нелѣпость ихъ экспертизы и доказалъ, что листокъ прописей не можетъ быть ни въ какомъ случаѣ сочтенъ за улику противъ Симона. Разбирая всѣ подробности дѣла, онъ коснулся и тѣхъ обвиненій, которыя были высказаны при закрытыхъ дверяхъ, за что на него снова обрушились громы и молніи со стороны предсѣдателя Граньона, и между ними завязался отчаянный споръ. Съ этой минуты Дельбо говорилъ подъ страхомъ, что его лишатъ права слова; изъ защитника онъ превратился въ обвинителя и бросилъ въ лицо суда, братьевъ капуциновъ и іезуитовъ самыя жестокія истины, не жалѣя также и отца Крабо; онъ напалъ на него, какъ на главу всей шайки. Преступленіе могло быть совершено только однимъ изъ братьевъ, и, не называя имени, онъ все же далъ понять, что настоящимъ преступникомъ былъ не кто иной, какъ братъ Горгій; онъ привелъ всѣ доказательства, которыя заставили его придти къ такому убѣжденію; набросалъ картину клерикальныхъ интригъ и цѣлаго громаднаго заговора, составленнаго съ цѣлью погубить Симона, осудить невиннаго, чтобы спасти виновнаго. Обращаясь къ присяжнымъ, онъ громкимъ голосомъ закончилъ свою рѣчь, объясняя имъ, что ихъ склоняютъ не къ осужденію убійцы Зефирена, а къ тому, чтобы погубить свѣтскаго преподавателя-жида. Такой выводъ, среди протестовъ предсѣдателя и криковъ негодованія всей залы, могъ быть сочтенъ за торжество ораторскаго искусства, но кліентъ его долженъ былъ заплатить за такое торжество еще болѣе суровымъ наказаніемъ. Тотчасъ же со своего мѣста поднялся Ла-Биссоньеръ и съ печальнымъ, негодующимъ лицомъ началъ ему возражать. «Произошелъ невѣроятный скандалъ, — говорилъ онъ: — защита осмѣлилась обвинить одного изъ братьевъ, не представивъ ни одной серьезной улики. Она поступила еще хуже: она выставила соучастниками преступленія другихъ духовныхъ лицъ, ихъ начальниковъ, и коснулась даже одного высокопоставленнаго и всѣми уважаемаго лица, передъ которымъ всѣ честные люди преклоняются съ почтеніемъ. Подобныя рѣчи подрываютъ религію, даютъ волю дикимъ страстямъ и приводятъ отечество на край гибели, потакая всякимъ его врагамъ и вольнодумцамъ». Прокуроръ, не переставая, говорилъ три часа на эту тему громкимъ голосомъ, нападая на враговъ общества и употребляя необыкновенно цвѣтистыя выраженія; онъ выпрямлялся во весь свой небольшой ростъ, какъ будто его уносили къ небу возвышенныя мысли и стремленія къ повышенію, которыми онъ былъ проникнутъ. Кончая, онъ ударился въ иронію и заявилъ, что неужели достаточно быть евреемъ, чтобы оказаться невиннымъ, и, обращаясь къ присяжнымъ, просилъ ихъ примѣнить законъ во всей его строгости и наказать по заслугамъ ужаснаго истязателя и убійцу невиннаго ребенка. Раздались бурныя рукоплесканія. Дельбо въ заключительномъ словѣ, не стѣсняясь, излилъ все свое негодованіе и за это былъ освиставъ самымъ безпощаднымъ образомъ; со всѣхъ сторонъ слышались крики и угрозы.