Читаем Испанский гамбит полностью

Наступал самый трудный момент. Наиболее щекотливый и уязвимый этап операции. Флорри должен быть «сосватан» любой ценой. Не удастся договориться – придется применить силу. Майор, за многие годы не раз принимавший участие в подобных акциях, не испытывал иллюзий относительно процесса вербовки. Судьба Флорри не имеет никакого значения. Он должен быть взят, обращен и подчинен.

– Вейн, думаю, вам лучше остаться здесь и наблюдать за обстановкой, – внезапно нарушил молчание майор. – Надеюсь, все будет спокойно. А мне пора двигать.

– Конечно, сэр.

Холли-Браунинг выбрался из «морриса» и жадно вдохнул осенний воздух. Бывали минуты, когда машина казалась ему темницей, и тогда его захлестывало страстное желание выбраться на волю, дышать и наслаждаться свежим воздухом, ощущать под ногами упругую мягкую траву. Это чувство охватывало его неожиданно и не оставляло до тех пор, пока он не переставал сопротивляться. Началось это давно, еще на Лубянке, у Левицкого.

Майор подошел к скамейке у огромного старого дерева в центре парка. Он сел и попытался взять себя в руки. Однако спокойствие не возвращалось, вместо него нахлынули воспоминания. То ли из-за предстоящей сцены вербовки, которая с минуты на минуту начнет разворачиваться в редакции журнала «Зритель». То ли из-за того, что пробил решающий и неотвратимый час, когда он, Холли-Браунинг, обязан действовать, безошибочно уловить момент колебаний Флорри и подтолкнуть того к нужному выбору. А может, просто пришло время для воспоминаний, которые накатывают на него каждую неделю. Они приходят с завидной регулярностью почтового поезда, как по расписанию, дважды в неделю. Это продолжается уже много лет, начиная с двадцать второго года.

В тот год он сам был объектом такого же «сватовства», какому сейчас подвергается Флорри в двух шагах отсюда. Созданный им образ некоего Голицына, красного кавалерийского командира, сына безвестного скорняка, был разоблачен одним неглупым чекистом. Холли-Браунинг, до четырнадцатого года сражавшийся с зулусами и желтокожими, дважды принимавший участие в самоубийственно-дерзких штурмах во время Первой мировой, участвовавший в семи сражениях Гражданской войны в России, никогда не испытывал страха. Но Левицкий добрался до тайников его души, как добирается острый нож до грудки упитанного гуся.

Майор хорошо помнил свои страдания в тюремной камере. Такой же позор давил на него тогда. И эта тяжесть с тех пор тяжелым камнем лежала на сердце, не давая свободно дышать.

«Левицкий, – подумал он, – до чего ты был проницателен».

– Сэр! – Из машины до него донесся голос Вейна. – Смотрите!

Майор взглянул на верхние этажи дома пятьдесят шесть, видневшиеся над кронами деревьев. Штора на арочном окне над входом была поднята.

К нему взволнованной походкой направлялся Вейн.

– Его карта бита. Парень у нас на крючке.

– На крючке, – согласился майор. – Пора вытаскивать эту рыбу.

Шерри показался Флорри необыкновенно вкусным, такого ему пить еще не доводилось.

– Ну что ж, Флорри, – задушевно произнес сэр Деннис, отходя от окна. Он только что поднял штору, впустив в комнату бледный свет осеннего лондонского солнца. – Даже не могу выразить, как я рад, что мы с вами договорились.

– Так же и я, сэр. – Голос Флорри дрожал от волнения.

– Наш «Зритель» никогда прежде не посылал корреспондента за границу. А уж тем более во время революции.

– Сэр, вы бы до моего отъезда чуть поднатаскали меня в этих испанских делах. А то я совсем запутался со всякими ПОУМ и ПСУД.

– Не так. Это называется ПСУК,[3] старина. А ПОУМ[4] – троцкистская группировка, мечтатели, создатели нового общества, поэты, художники. Первых это не заботит. ПСУК – это коминтерновцы, профессиональные революционеры из России и Германии. Парни Иосифа Сталина. И их нельзя путать. Для этого они слишком сильно ненавидят друг друга. Уверен, что в недалеком будущем у них начнется взаимная резня. Так что запомните эти названия, и вся испанская революция станет ясна как день. Об этом вы можете прочитать статью Джулиана в «Автографе». Там он толково все разъяснил.

– Да, сэр. – Ответ Флорри звучал почти покаянно.

«Проклятый Джулиан. Уж конечно, он все разъяснил. Джулиан – мастак разъяснять. Мастер легкого успеха, стремительного взлета и полезных связей».

В груди всколыхнулись давняя ненависть и болезненное сожаление.

И еще одно терзало душу Флорри. Из глубин запутанного прошлого всплывало имя, не дававшее покоя, словно назойливо тявкающая маленькая собачка. Образ повешенного Бенни Лала вставал перед ним немым укором, заслоняя радужные надежды на лучшее будущее.