Читаем Искра полностью

Вздохнул Искра — и обиду вдохнул, так глубоко, как мог:

— Деда моего, Тихую Птицу, видно, забыли уже?

Ответил Камень, хмуро:

— Отчего — забыли? Хорошо помним — не даёт он забыть о себе. Обещал медведей своих к нарте привязать, а сам отпустил. Рыщут медведи его по тундре, наших оленей давят — только и ждём, что за людей примутся вот-вот. Добрый шаман, говоришь? При жизни. Если нам повезёт.

Поразился Искра:

— Как же так? Я же сам видел…

И Высокая Сосна хмыкнул:

— Вот где беда. Ты видел одно, Гнус видел другое, Тихая Птица видел третье… Бродите во мраке, шарите ощупью — а кто из вас видит правду? Тихая Птица был белый шаман, Гнус — чёрный, и скрыть этого не хочет, а нам-то какая разница? Если келе Тихой Птицы на оленей нападают, а Гнус их отгоняет — кто тут прав? Гнусу уже последнее отдали мы — лишь бы повального мора оленям не было… но долго ли он будет медведей Тихой Птицы на привязи держать?

Оглянулся Искра потерянно.

Вот же они, у нарты, медведи Тихой Птицы. Громадные тени вьюги, на солнечном свету их еле видно: один сидит, лапу с железными когтями вылизывает себе ледяным языком, второй прилёг, как уставший пёс. Оба — кровь Искры пробовали, оба — на него взглянули покорно. И медвежонок-метель у ноги жмётся — всегда его Искра чувствует, или совсем рядом, или за стенкой тордоха. При нём ведь, при Искре, дед медведей своих от последнего своего жилища отвязал. Или у Тихой Птицы ещё медведи были?

А люди увидали, что растерян Искра, почти испуган. Растерялся — значит, виноват?

Мама, ворох шкурок прижав к себе, взглянула на Тальника умоляюще, на Камня — беспомощно. Тоже вину чувствует?

— Ты сходи, Искра, — Камень сказал, — к стойбищу Чёрной Скалы, богатого человека. Что увидишь? А чаек увидишь. Чайки над дохлыми оленями кружатся. Но Чёрная Скала голодать не будет, даже если сотня оленей падёт у него. А мы?

Поднял Искра голову:

— Беда, — сказал тихо. Но твёрдо. — Беда, конечно. Но почему ты в этой беде деда моего обвиняешь?

— И тебя, — сказал Высокая Сосна. — Послушали мы Тихую Птицу — зря, тебя от келе прятали — зря. Беду вы принесли. Если бы не Гнус, была бы нам всем погибель.

Стоял Искра в кругу родичей — один, только медвежонок ему ногу и бедро холодил. Стоял Искра, смотрел в лица — и не знал, что сказать.

Прав был дед — беда. А что Искре теперь делать с этой бедой?

И тут сказал Копьё:

— Враньё это. Искра жизнь мне спас, смерть прогнал от меня. И вам беды не будет от него. Забыли уже, как Искра от вас боль отводил?

И на Тальника посмотрел — а Тальник голову опустил:

— Дык это… есть скоро нечего станет нам…

— Ну да, — Копьё бровью повёл. — А виноват в том шаманчик, которого семь вёсен в стойбище не было. Умно говоришь ты и дельно, старик.

Тут Брусника толпу растолкала, пробилась. Искре улыбнулась, по чистой щеке погладила его — и повернулась к родичам.

— Эх, вы, — фыркнула, — старые олени! Келе вместе с оленьими душами и разум у вас сжевали? Тут дело — три старика не разберут, а вы хотите, чтобы мальчишка немедленно всё разобрал и распутал! Виноватого нашли! Что ты на снегу потерял, Тальник? Ты на меня погляди! И на Гнуса прямо погляди, его в лицо спроси!

Тальник головой мотнул, проворчал:

— Прилетела куропатка, крыльями захлопала… — а только заметно, что стыдно стало ему.

— Раз вы, олени, языки свои проглотили, я, куропатка, сама у Гнуса спрошу, когда приедет он, — Брусника ответила. — А Искре надо время дать. Пусть он следы разберёт. Пусть посмотрит сам. Может, шаманское зрение поможет ему.

Слушал всё это Искра и думал. Печально думал.

Забыли деда его, совсем забыли. Гнус о Тихой Птице дурные слова говорил — старики и поверили. Может, не сразу, но за семь вёсен поверили. Его, Искру, тоже забыли — а помнили только тайныкут, счастливый амулет: ждали, что вернётся прекрасный юноша, солнце над стойбищем остановит, чтобы всегда здесь весна сияла, а всё зло тут же прочь сгинет без следа. А появился мальчишка, с татуировкой и бубном, с клеймом Нижнего мира, с тёмными шаманскими тайнами… Кто им докажет, что сам Ворон отметил его? Копьё? А почему они должны Копью верить? Копьё — не герой, не богач и даже не шаман…

А сам Искра стоит, как перепачканный младенец, молчит. Конечно, решат родичи, что нечего ему сказать. Не прекрасный юноша, а глупый мальчишка — чего и ждать от него! Ишь, перьями самого Ворона разрисовал себя…

Но как им сказать? Сказать: да вот же дедовы сумеречные медведи! — и на свою нарту показать? Так не увидят они и решат, что он, Искра, над стариками смеётся. Не выйдет так, надо по-другому.

И сказал Искра:

— Говорить о беде — зря время терять. Беду прогнать надо. Я ещё не видел ничего: буду смотреть, следы искать. Исправлю, если сил хватит у меня.

— Если, — снова хмыкнул Высокая Сосна. — Если хватит. Если.

Но вдруг Тальник головой покачал укоризненно:

— А ты хочешь, чтоб оленёнок-сосунок в оленегонных состязаниях приз тебе принёс? Чтобы только из-под матки десять шаганий без отдыха пробежал? Не от ума это.

И даже Камень сказал: