Читаем Искра полностью

Далеко след по тундре тянулся — пока шёл Искра, уже и небо светлеть начало — но долго или коротко, а привёл к человечьему тордоху. Богатый тордох, белыми шкурами покрыт, деревянные фигурки келе на шестах висят, а на вешалах — юкола жирная. Оленье стадо вдалеке пасётся. И серый снег вокруг весь перемазан темнотой, словно помётом чудовищ.

«Кто бы был, — подумал Искра, — этот богатый человек? И как ему удаётся страшных келе на стада детей Ворона напускать?»

Не хотелось ему заглядывать в чужой тордох богатого человека — но решился Искра и проскользнул тенью внутрь. И увидел: в пологе Гнус спит, а с ним — молодая женщина.

Так удивился Искра, что вылетел из шаманского мира в человечий, словно пушинка в ондигил — и оказался у своего очага. И тело было лёгким, и голова была легка — и лил Искра водки огню, лил водки медведям, а сам думал.

И никак не мог понять, что это значит: вошёл он в жилище Гнуса — а Гнус не проснулся. Смотрел он на тордох Гнуса — и не видел, что шаман там живёт. И никто-то Искру не остановил, не оказалось возле тордоха никакой охраны.

А ведь весь снег вокруг злыми келе истоптан, словно оленье пастбище — копытами.

И чем больше думал Искра, тем лучше понимал, что нет у Гнуса от самого Искры никакой защиты — и от тех келе, что вокруг его жилища бродят, у него тоже защиты нет.

Если и шаман Гнус — то слабый шаман. Шаманчик-евражка, шаманчик-мышонок… и теперь Искре воевать с поганью, что оленей губит, и то враньё распутывать, которым Гнус других шаманов заплёл, словно паутиной.

Но как же Гнусу было не врать, если истину он, скорее всего, и не знает?

Впервые увидел Искра, как сам себя может человек в самолов загнать. И что с этим делать — не мог он пока догадаться.

* * *

Ничего Искра сородичам не сказал. Ни к чему им — да и не поверят они.

А когда спросил его Тальник: «Что ж, Искра, надумал хоть что-нибудь — или всё своим чередом идти будет?» — только и ответил Искра:

— Я, дедушка Тальник, всё сделал, что шаманчик-мышонок может. Медведей Тихой Птицы к своей нарте привязал — если они оленей душили, то теперь перестанут. А больше я ничего пока сделать не смогу — разве вот только колено твоё погреть, чтобы сгибалось оно легче.

Он промолчал — и сородичи промолчали.

Только тогда начали говорить, когда мор олений пошёл на убыль. И говорили, что совладал Искра с медведями Тихой Птицы, хоть и ростом пока по плечо настоящему мужчине. Брусника даже заметила, какие тени легли у Искры под глазами и как лицо у него заострилось, словно у голодного или давно больного — но и она не знала, что приходится Искре воевать, одному за всех.

Не с медведями деда своего названого — с бродячими келе, что к Гнусу прибились. Повзрослел Искра за одну луну на десять лет.

И подарки у сородичей просить не мог — не поворачивался язык, когда он пустые вешала видел или в ровдуге на жердях — дыры протёртые.

А по вечерам, когда засыпала Ранняя Заря, сидел Искра у огня рядом с Копьём, названым отцом, пил брусничный чай, думал. Хотелось ему с Копьём поговорить, совета спросить — да рассказать он не умел: о келе-кровопийцах, о стойбище Кровавого Мора на берегу Песцовой реки — как расскажешь? Сильный воин — простая душа, ничего в Срединном мире не боится, но Нижний пугает его, как всё непонятное пугает.

Ошибся Искра. О схватках Искры с бродячими келе Копьё догадывался. О большем догадывался, чем Искра мог себе представить. И однажды, после очень хорошего дня, когда всё Искре удавалось, сказал Копьё:

— Конечно, сумеречные медведи — опасные твари, и бродячие келе — тоже на пискучих мышат не похожи… но опасаться тебе надо людей. Гнуса надо опасаться — и сородичей. Вдохновение у тебя — больно заметное, сильный ты шаман, а шаманская сила — угроза. Как бы ты её ни явил — будут тебя бояться, Искра.

— Я же никого не пугал, — удивился Искра. — С чего бы бояться меня?

Поднёс Копьё к трубке уголёк, выдохнул дым. Проговорил медленно:

— Ты, Искра — как нож. Можно ножом злой нарыв разрезать, чтобы яд выпустить — а можно перерезать горло. Но когда глядит простой человек на нож, он про злой нарыв не вспомнит — он лишь то в уме держит, что можно нож под ребро всадить.

— Но ведь благодарили меня сородичи, — сказал Искра. — Я бродячих келе отвадил, боль выгоняю из тех, кого она мучает…

Посмотрел Копьё на него — сурово и грустно:

— Видно, послан ты мне судьбой вместо сына… да лучше бы ты плохим охотником был, чем хорошим шаманом. Лучше бы дурачком был, чем умным не по годам.

— Не умён я, — сказал Искра. — Не понимаю.

— Хоть бы Ворон тебе помог никогда не понять, — сказал Копьё и больше уж ничего не добавил.

Тогда Искра так и не разобрал, что Копьё ему сказать хотел. И жил, как и прежде жил — без оглядки. Если мог злой нежити кривые когти разжать и вырвать из них человека или оленя — разжимал и вырывал. Слава о нём по тундре пошла — а Искре не до славы.

Не найти ему было такую нору, чтобы через неё в Нижний Мир спуститься, не оставляя в Срединном человеческую плоть. Думал он о тордохе из человеческих кож на берегу Песцовой реки — и было ему от тех мыслей тоскливо и горько.