Читаем Исчадия техно полностью

— Я о тех, которые на четырех лапах.

— Не могу сказать точно. Двадцать пять, может, чуть меньше или чуть больше. Не иначе как сам Техно помог нечистым — очень трудно отбиться от такой стаи без Божьего попустительства.

Что ж… почти угадал. Рамоний еще раз пробежался взглядом по полю боя. Две лошади и тринадцать туш сволков. Половина стаи полегла, неудивительно, что остальные отступили, бросив начатое. К тому же, судя по кровавым следам, не все ушли целыми. Может, раны таковы, что сдохли в ближайшем овраге.

— Брат Мерхак, а ты уверен, что двуногих здесь было шестеро?

— Да. И ступни у одного такого размера, что давно не видел подобных.

— Наш великан объявился.

— Похоже на то.

— Скажи, а могут шестеро человек, причем среди них были две женщины, перебить половину стаи, а вторую половину стаи заставить разбежаться?

— Не слышал о таком. Даже не знаю… Будь дело на удобном месте, и чтобы у каждого лук тугой, то еще можно. Но только сволки не глупы, и на отряд лучников в открытую не кинутся. А здесь такое и вовсе невозможно. Дело сразу после дождя было, ночью, в темноте. Вдали зверя не разглядишь, а вблизи одну-две стрелы разве что второпях выпустить успеешь. Еще если в латы облачиться целиком, вряд ли прокусят, а сам можешь кинжалами колоть. Только это вовсе будет чудно — никто давно такие доспехи не таскает, разве что в некоторых землях на турнирах. Неудобные они. Да и не было здесь ничего такого. Тут дело нечистое.

— Это и так понятно, но в чем именно?

— Раны у зверья диковинные. Будто от стрел, но не совсем. Я одну расковырял, и вот. — На ладонь Рамония упал чуть сплюснутый увесистый шарик, покрытый кровью. — С виду свинец, но как он попал так глубоко, не знаю. Еще стекла мутного осколок. Тоже в ране нашел. Как такое могло произойти? Тоже не знаю. У этих вот от копья отметины, а зато посмотри на вон того.

— У него голову расплющило.

— Верно. Будто положили башкой на наковальню и молотом врезали. Но не вижу я здесь ни молота, ни наковальни.

— Может, тот великан огрел чем-нибудь увесистым?

— Если так, то этот великан очень страшен. Не доводилось никогда про такие удары слышать. Я следы нашел — дальше они пешком пошли. Без лошадей ведь. В повозке крупы остались, овощей немного, овес кормовой, кувшины здоровые. Но самое ценное, похоже, с собой унесли.

— Сможешь идти по следу?

— Не везде. Горы близко, местами сплошной камень выходит. На нем не разглядеть ничего.

Рамоний повернулся к нетерпеливо переминавшимся с ноги на ногу добровольцам:

— Можете забирать, что хотите.

Цена даже зимней шкуры сволка невелика, а уж летняя почти даром идет, но жадное воинство, получив разрешение делать что угодно на поле чужой битвы, бросилось туда с радостными криками. Тут же послышалась ругань и завязалась вялая потасовка, на которую никто не смотрел. Подумаешь — не поделили что-то. Некогда отвлекаться на ерунду — надо хватать все, до чего загребущие руки дотянутся.

Шкуры хищников, конина, мокрый грязный овес — в хозяйстве все пригодится. За сутолокой жадно наблюдал шериф — хоть сам ничего не хватал, но явно планировал и себе долю заполучить. У этого прохиндея обязательно получится.

Рамоний брезгливо поморщился, отвернулся. Семнадцать добровольцев не внушали даже крохи доверия. Отребье, непригодное для драки в грязном кабаке, не говоря уже о большем. Из-за них ему тогда до утра пришлось задержаться в городке — раньше никак не получалось выйти. Не дожидаясь отстающих, бросились в погоню, в первый же день потеряв половину набранных. То лошадь захромает, то вдруг согласившийся было передумает и с бранью развернется или отстанет молча. Если первоначально сила казалась приличной, то вскоре луддит пожалел о своей поспешности — с ее остатками страшно даже подумать выходить на древних.

А после увиденного здесь стало еще страшнее. Это что же за создания, положившие тринадцать сволков и отделавшиеся всего лишь потерей лошадей. Да и то случайно — видимо, молодняк хищный порезвился, проигнорировав рык вожака бросаться исключительно на двуногих. Теперь беглецы не привязаны к дорогам — могут идти, где вздумается, не оставляя следов и свидетельств тех, кто их повстречал.

Хотя они и без того явно не боятся оставлять за собой натоптанную тропу. Чего стоит одна та плита на холме, исписанная нечестивыми письменами, похожими на латиницу, давно запрещенную как язык богослужений иноверцев. Рамоний на всякий случай переписал их себе, дабы показать мудрым братьям, втайне дивясь наглости беглецов. Улепетывают, но не стесняются такое за собой оставлять. Для чего? Насмехаются над погоней? Или ритуал богомерзкий проводили, без которого обойтись не могли?

Этого он не знал, но начал подозревать, что беглецами они себя не считают, раз ни во что не ставят погоню. Значит, они ее не боятся. Силу в себе чувствуют неодолимую.