Лето девяносто первого было на исходе, а он так и не почувствовал его в городе. В Питере оно определялось только температурой воздуха и количеством ларьков с мороженым, здесь – все иначе... Недалеко от погранзоны молодой человек спрыгнул с электрички и углубился в лес, сшибая случайно встреченные сыроежки.

Лето уже розовело у самой верхушки иван-чая, а значит, за поворотом – осень. Как болезнь, некоторое время она ведет тайное разрушение, почти не давая о себе знать, пока наконец не прорвется наружу во всей своей лихорадочной красоте. Но его не обмануть. Нил знал, что она здесь задолго до появления желтых листьев и обложных дождей. Осень дышала ему прямо в сердце, и он грустил о том, что непоправимо.

Пройдя пару километров, путник сел перекусить. Невесть откуда приблудившаяся собака цапнула из пакета кусок колбасы и теперь заинтересованно поглядывала на нежданного благодетеля.

– Возможно, ты хочешь разделить со мной не только бутерброд, но и одиночество. – Нил дружески потрепал мохнатого попутчика. – Но я не ищу иного тепла, кроме солнца. Если одиночество родилось вместе с тобой, незачем искать кого-то, кто унесет его однажды, как рюкзак за плечами.

Нил радовался дикости здешних мест. Пустынная дорога, с двух сторон окруженная светлыми сосновыми лесами и прозрачными болотцами, лечила его от болезни, название которой – Петербург. Он никуда не торопился и, сорвав несколько ягод брусники, повалился в вереск, становясь разнеженным и ватным, как полуденные облака.

Он лег на землю и стал ею, потому что и был ею всегда. И он никогда не отделял себя ни от травы, ни от червя, что в ней. И как солнце выгоняет росток из семени, так выманивало оно размягченную душу из тела, и не было в ней ничего потаенного для его света.

Прошлое, будущее, настоящее на затерянной дороге значили не больше горсти опавших листьев. Нил лежал, почти не двигаясь, то и дело проваливаясь в неглубокий сон. Мягкий золотистый свет кружил мысли вокруг незначительно-счастливых эпизодов жизни, и все они казались настолько солнечными, что даже сейчас хотелось прищуриться.

Добравшись до скал на берегу Вуоксы, Нил вытащил альпинистское снаряжение – крюки, веревки, карабины и резиновые галоши. Народу было немного, хотя попадались знакомые лица. А значит, бутылка портвейна не вернется с ним в город.

Несколько часов Нил прыгал с полочки на полочку ловко, как обезьяна, потом столько же времени лазил через силу, преодолевая боль в мышцах, и еще часок, пока мышцы на руках не забились окончательно.

Уже в сумерках он подсел к костру, вдыхая дивный запах макарон с тушенкой. Портвейн из рюкзака Нила разлили по железным кружкам, его сменил «Дербент», потом «Молдавский розовый»... Засидевшись у костра, Нил едва не опоздал на последнюю электричку в город. Ребята остались ночевать в палатках.

Заспанный Финляндский встречал его казенно и неприветливо. От Восстания он шел пешком до родного облупленного фасада.

На балконе за лето вытянулась тонконогая березка. Взглянув на нее, вспомнил Катю.

Прошел под арку, в нос ударил запах мочи и еще чего-то непонятного. Прибалдевших наркоманов в подъезде окинул взглядом, как родных, – привык. Лифт не работает, значит, на последний через две ступеньки. Значит, все как обычно, значит, дома, значит, в Петербурге!..

Один из многих...

К концу лета стихийная жизнь в доме на Марата стала угасать. Сначала отключили электричество, газ и воду, а еще через неделю прислали рабочих ломать внутренние стены под перепланировку.

Гулый, обитающий в пространствах, не разделенных на квадратные метры, переживал разрушение своего приюта метафизически.

Воеводкин более приземленно воспринимал ситуацию. Он стоял перед дилеммой: вернуться ли в комнату по месту прописки или искать другой заброшенный дом.

В наиболее тяжелом состоянии находился художник. Впавший в депрессию живописец второй день подряд разбазаривал плоды своего труда. Он вынес на улицу полотна с красноглазыми птицами и продавал по дешевке прохожим. Картины редко кому нравились, но по пятере кто же откажется взять произведение искусства? Одних красок сколько угроблено, а еще рама... Когда последняя синяя птица улетела в неведомые края, несчастный заперся в комнате с настенной живописью, не желая сдавать Порт-Артур...

Гулый и Воеводкин строили различные планы спасения «града Китежа». В какой-то момент они решили вместе со штукатуркой по частям отодрать картину от стены, но художник, не желающий слышать о расчленении, ушел в глухую оборону. Несколько дней он проклинал из-за двери строителей-«оккупантов», потом затих.

Когда рабочие оторвали дверь вместе с железным крюком, они обнаружили у размалеванной стены неподвижное тело бедняги. Не желая обидеть творца, они потихоньку оттащили его в дальний угол и положили на матрасы. Но как только раздались первые удары о стену, живописец, закрыв лицо руками, с душераздирающим криком бросился вон.