Он мысленно представил на одной чаше весов цветущее тело Ирины, на другой изможденное, почти невесомое Машино тельце. Сколько их таких, уверенных в себе, ходит по земле, попирая чужие жизни, возможно, немощные и убогие. Забвение – это ли лучшая месть и лучшее прощение?! Нил повернулся и пошел к двери.

За его спиной раздались всхлипывания, лицо Ирины исказилось, губы тряслись.

– Я должна была спасти сына, – она повторяла это скорее для себя, чем для него, – я должна была, должна...

– А вы уверены, что он в этом нуждался? – обернулся Нил. – Отец должен спасти Россию, мать – сына, ну прямо семья спасателей, у вас это что, наследственное? И где же теперь спасенный?

Лицо Ирины просветлело:

– Илюша выехал на той неделе за границу. Боже мой, как вовремя!.. – Она истерично расхохоталась. – Вам не понять унизительность положения Ильи в институте и как тяжело он это переживал. Я уже не говорю о квартире на Невском. – Ирина передернулась всем телом, вспоминая, как Хламовы хлебали из бидончиков столовское пойло. – А вы? Зачем вам-то лезть в чужую жизнь? Впрочем, я не так глупа, обо всем догадалась... Как вы жалки оба...

– Зачем вы убили ребенка? – Нил не хотел ее казнить и даже не хотел винить, просто вырвалось.

– Я не убивала! – Ирина забилась в глубь дивана. – Девочка уснула, для нее это стало избавлением от кошмара жизни. Ничтожества вроде вас будут рыдать над страданием, умиляться им, но ничего не сделают, чтобы избавить от него. Если б Маша была сознательным человеком, то молила бы об избавлении, можете не сомневаться.

– И вы решили ей помочь из благих намерений?

– Да, да, да и еще раз да! Ее смерть не более значима, чем смерть котенка, утопленного в ведре, убитой на бойне коровы или подстреленной на охоте дичи. Хотя этих зверей жальче, они могли бы получать удовольствие от жизни, произвести на свет потомство, она – никогда. Только страдание, поймите, одно страдание, и больше ничего ей не было доступно.

– Но она же человек!.. – проскрипел зубами Нил. Он ненавидел себя за то, что отчасти Ирина повторяла его мысли, самые отвратительные из них.

– Что такое человек?! – вскричала она. – Ну скажите мне! Разложите по пунктам, и вы убедитесь, что у Маши и половины из них не наберется. – К Ирине вернулся привычный властный голос и безапелляционная манера говорить. – Слепите глиняный горшок с руками, ногами и головой, назовите его человеком, и я разобью его! Разобью! Потому что мало существовать, надо еще и осознавать свое существование. А что Машенька? Набор больных клеток, воспаленный мозг, и никакого будущего. Ведь отключают же от аппарата искусственного дыхания людей, находящихся в коме?

– Значит, гуманизм...

– Да, если хотите, гуманизм... – Ирина развела руками: мол, чего же проще. – А вы бы стояли над несчастными и проливали слезы.

– И все равно это убийство, в какие бы оправдания его ни облачали.

– А я и не думала оправдываться. Убийство во благо не требует оправданий. Я сделала лучше всем, кроме себя самой. А если вы хотите обвинить меня – пожалуйста, кричите об этом на каждом повороте, кто вам поверит? – Ирина трясла бумажками как безумная. – Вот приговор генетиков, вот заключение патологоанатома и профессора, сделавшего операцию. Все признают, что ее недуг был смертельным. Или они тоже, по-вашему, виноваты?! Поймите, их брак был обречен, все дети рождались бы такие, как Маша, одним словом – генетическая несовместимость. И кому, как не Илюше, было об этом знать? Но он из пустого благородства тянул эту похоронную повозку, и кто-то должен был подложить камень под колесо! Такие хлюпики, как вы, на это неспособны. Вы смешны, как и Катя. Возможно, вы не поверите, – голос Ирины дрогнул, – но я любила ее и любила внучку. Никто не знает, какой ценой дался Иуде его поцелуй, никто не знает и моей души... Я вас не боюсь, я боюсь только себя. Уходите! – Лицо Ирины превратилось в маску.

Нил желал только одного – навсегда забыть эту женщину, судорожно вцепившуюся в обезьяну с человеческим лицом.

Осень

Жизнь Нила не сошла с рельсов, но и не желала двигаться в привычной колее. Звонки Жоры будили смутное желание переменить маршруты, выйти из подвешенного состояния.

– Ну что, дружище, надумал? Я взял помещение в аренду. Мне нужны свои, надежные люди. Бросай ты это болото на кафедре! Вот увидишь, у нас все получится!

Перед тем как решиться на что-то важное, всегда надо немного притормозить, подумать, возможно, уехать куда-то...

Зеленые гусеницы электричек расползались от перронов Финляндского вокзала. Нил обожал вокзалы, потому что всегда хотел куда-то ехать. В детстве – на Северный полюс, студентом – в Африку, а сейчас – в какой-нибудь захолустный городишко с деревянными домами и сонными курами. Но все складывалось как в стишке про Рассеянного с улицы Бассейной: «А с платформы говорят: „Это город Ленинград“». Неведомые силы приковали его к этому исторически-болотистому месту, независимо от того, в какой конец света отправлялись поезда. И только пригородная электричка иногда подхватывала его, унося в сторону Приозерска.