Читаем Интенсивная терапия полностью

– Я утешала ее, горемычную. Все стоит, вот как вы, у окна и плачет. Уж больно не хотелось ей от дочки отказываться. Вам, мужикам, это не понять. – Нянечка смахнула ладонью слезу. – Она ведь ее уже к груди приложила. Мать-то все ей в личико смотрела, будто старалась навсегда запомнить... – Нянечка поперхнулась. – А как стали документы оформлять на отказ, так попросила, чтоб девочку больше кормить не приносили. Решила ее больше не видеть. Иначе, говорит, увижу и не смогу подписать бумажки. Любое сердце надорвется от такого. Везут детей на каталке в палаты кормить, а она, как преступница, прячется в коридорчике. Дети голодные кричат – какая ж мать выдержит такую пытку? Кололи ей успокоительное, да разве уколами боль из души вытравишь? – Анна Петровна горестно продолжала: – Грудь ей перевязали, пила камфору в порошках, чтоб молоко пропало. Ходит по отделению этакий цыпленок тощий, плоскогрудый, в бинтах – не дай бог кому такое пережить. – Женщина перекрестилась. – Я ее и чаем отпаивала, и всяко успокаивала, жалко – молоденькая ведь еще. Роды тяжелые были, только в себя пришла, а тут такое горе навалилось. Девчонка совсем потеряла голову. Может, она бы и забрала дочку, да родственники не позволили... Свекровь хорошо помню – кровь с молоком. С врачами переговорила и сразу кинулась документы на отказ оформлять. На ребеночка даже не взглянула ни разу! Дед у них видный такой еврей. – Нил невольно улыбнулся, смекнув, что речь идет об Адольфе. – Как петух, вышагивал по коридору, с начмедом о чем-то договаривался, выхлопотал, чтоб Кате разрешили домой уйти и там долечиваться. По этому поводу прямо в коридоре митинг устроил. Мол, негуманно мать содержать по соседству с отказным ребенком, это нарушает права человека. – Анна Петровна тоже не удержалась от улыбки, вспоминая правозащитника. – Да оно и правильно. Ей бы лучше уйти из больницы поскорее. Так и решили: документы подпишет – и в тот же день ее увезут. Уговаривали хором: молодая еще, других нарожаешь, успеется. Муж-то у Катьки – производитель хоть куда, цветущий бугай, и с чего у них дети такие? – Женщина недоуменно развела руками.

– А муж-то чего советовал? – переспросил Нил. Во всей этой истории Илья был ему особенно отвратителен.

– Да все они твердили одно: подпиши и забудь, все равно дочка ничего не понимает – дебилка. А Катька сначала плакала по ночам, а потом сломалась. Подписала не глядя. Побелела, будто вся кровь из нее зараз вытекла. Хоть и много я тут всякого повидала, но Катю не забуду. Так и сказала я ей тогда: «От своих детей не отказываются. Сколько б ты потом еще ни родила, а эту девочку никогда не забудешь». Я ведь женскую натуру знаю: больной ребенок – он во сто крат дороже здорового для матери, за него все сердце истерзается, все мы, бабы, жалостливые, а у Катьки душа чувствительная, сиротой жить – всякого натерпишься.

– Да, видать, и не смогла она забыть, – сказал Нил.

– А ведь Катя была у меня, – спохватилась Анна Петровна. – Года полтора назад приходила она к главному врачу узнать, где девочка лежит отказная, а после и ко мне заглянула. Она ждала второго малыша и вроде была довольна, но я по глазам поняла: мучается она, не забыла. Не знаю, нашла ли она тогда доченьку, свиделись ли они, да только жаль мне ее, горемычную. Иные, бывает, здоровых бросят и не вспоминают, сколько таких... Свалят свое добро на государство и забудут. Вот и вся история, – заключила нянечка. – Да, вот еще, забыла... Видела я те бумаги отказные мельком: в графе «имя ребенка» Катя тогда написала свое имя – «Екатерина». Выходит, сама от себя отказалась. – Женщина протерла лицо ладонями, словно стирая что-то нехорошее.

Нил выскочил на Менделеевскую линию. Беззаботные студенты с хохотом проносились мимо, и он ощутил, как четко мир разделен на две половины: светлую и темную, и никогда не знаешь, где тебя настигнет ночь, а ты не ждешь ее и думаешь, что свет будет вечно.

У набережной он в изнеможении опустился на холодный гранит, уставившись в похожую на сливовое повидло воду Невы. Теперь было очевидно, что от второго ребенка Катя отказаться не смогла, и родственники тихо ненавидели ее за это. Ситуация казалась вполне прозрачной, если бы не операция... Все повторяется на новом витке: родственники уговаривают, она соглашается, жертва идет на заклание. Ирина – несомненно ключевая фигура происходящего. Нил припомнил, с каким рвением она готовила внучку к операции, но ведь в этом нет ничего противозаконного. А может, она по-своему желала добра? Нил и сам начинал путаться в понятиях. В некоторых странах неизлечимо больным людям дают возможность быстро и безболезненно умереть. Маша не могла ничего решать, но кто сказал, что прекращение ее страданий не более гуманно, нежели продолжение их? Но Нил тут же почувствовал, как гадки ему эти мысли.

Гадливость настроения надо было как-то смыть, и он завалился в ближайший бар на Среднем, чтобы основательно забыться, а мир, как известно, тесен.