Читаем Интегральное скерцо полностью

Раздосадованные тем, что нас здесь никто не встретил, мы с предельной силой выплеснули на вздрогнувшие от громкого звука окрестности целый каскад диссонирующих аккордов различных динамических оттенков — от визга до грохота. Звуковые волны носились по поляне, пригибая высокую траву, сдувая с цветов вместе с пыльцой различные семейства насекомых, раскачивая ветви на деревьях и кустарниках, отдаваясь вдали орудийным эхом. Казалось, под напором взлетающих потоков звуковых волн над нами пульсирует голубой купол неба и даже вибрирует солнечное светило.

Вдруг сквозь этот адский грохот с вышки до нас пробился голос Кипарелли:

— Эй, стойте! Поглядите!

Мы прекратили играть и увидели…

На поляну из кустов вперевалочку вылезали какие-то странные коротконогие существа, похожие на морских котиков. Они расселись прямо под нами. Глаза их горели зеленым огнем, а пасти часто разевались, будто существам не хватало для дыхания воздуха.

— А вот и почтенная публика! — приветствовал появление существ Вольдемар.

— Ну и публика! — засмеялся наверху скрипач. — С хвостами!

— А ты помолчи там! — прикрикнул на него Попов. — Не наша забота думать о качестве публики. Нас не касается, хвостатая она или бесхвостая! В космосе всякая бывает. Наша задача — дать концерт, поставить в отчете галочку и — домой! Учись, классик, гастрольной жизни!

Словно поняв смысл сказанного Вольдемаром, существа одобрительно замурлыкали.

Мы снова заиграли, а “публика” стала тихо подвывать, припадая к траве, будто от сильной боли в желудке.

Самым удивительным в их реакции на музыку было то, что они изменяли окраску своего тела в зависимости от громкости и высоты звуков. Под воздействием музыки их тела становились синими, оранжевыми, зелеными, красными, фиолетовыми, переливались, сверкали всеми оттенками красочной палитры цветов. Зрелище было потрясающим. Мы, играя, смотрели на них и переговаривались:

— Они музыку чувствуют кожей…

— Живой калейдоскоп…

— Это же цветопублика, ребята!

— Цветопублика? Не слыхал о такой…

— О цветомузыке слыхал, о цветопублике — никогда!

Вольдемар Попов распорядился:

— Прибавьте темп и громкость!

Мы прибавили темп и громкость. Цветопублика отреагировала на это еще более яркой игрой оттенков и красок. Сверкание цветов ускорилось, словно на поляне закрутился волшебный калейдоскоп и разноцветные камешки стали кататься в нем с бешеной скоростью.

В группе существ, в середине хоровода, одно выделялось особо, отличаясь от других большей интенсивностью свечения и яркостью цветовой гаммы. От пронзительных высоких звуков оно выше других волчком вытягивалось вверх, а от низких шире раздувалось, становясь почти шаром.

— Это прима! — прокомментировал Огнев.

— Браво, прима! — прокричал Андрей.

Будто поняв, что похвала относится к ней, прима еще активнее завертелась, засветилась, увлекая других. А мы посмеивались, забавляясь невиданным зрелищем.

— Ребята, давайте опробуем на них “Апокалипсис Сатурна”! — предложил Попов. — Сразу с “Седьмой печати”!

Эту жуткую пьесу, как называл ее сам автор, Вольдемар сочинил “по недоразумению души”, за одну ночь, когда его жена заночевала У матери, а ему показалось, что она ушла от него навсегда. Потенциал этой вещицы содержал полный набор скрежещущих диссонирующих звуков, выражающих гибель мирового духа в хаосе катастрофы. Мы ее исполнили всего пару раз: многие слушатели, не выдержав ее глубокого содержательного смысла, попадали в обморок прямо на концерте. Из-за протестов в печати пьесу пришлось отложить до лучших времен.

После предложения Попова бес озорства так и взыграл в нас! Мы с удовольствием изрыгнули из наших инструментов адские звуки “Апокалипсиса Сатурна”. Услыхав рев, вой, визг и отчаянный стон “Седьмой печати”, существа задрожали в паническом ужасе. Подняв головы к небу, они вытаращили глаза, словно на них из разверзнутой небесной хляби летели страшные разрушительные силы. Вдруг наша публика набухла, почернела и дико завыла. Прима тревожно заметалась по поляне, потом, рухнув, осталась недвижимой посреди помятых цветов…

В тот миг мы были в полном экстазе, полностью потеряв способность анализировать происходящее. В следующее мгновение до нас донесся страшный рев, и мы почувствовали, как на нас навалилось что-то липкое, рычащее, злое…

Мы уже приготовились проститься со своей бренной жизнью, когда наш слух вдруг уловил звуки чарующей мелодии… Ах, какая это была чудесная музыка! Светлая, нежная, радостная, словно из детской сказки. Она пролилась неожиданно, откуда-то с неба, как теплый дождь на схваченную внезапным морозом зеленеющую ниву. Она звучала торжественным гимном всему живому, прекрасному, цветущему, протестуя против всякого зла и насилия.

Почувствовав, как придавившая нас тяжесть вдруг ослабла, мы вскочили на ноги и, взглянув туда, откуда неслись волшебные звуки, поняли все.

На смотровой площадке стоял наш спаситель Сергей Кипарелли со скрипкой в руках. Из-под его смычка летела в мир мелодия Скрипичного концерта Петра Ильича Чайковского.