Читаем Инферно полностью

— Может быть, — пожал плечами Эвил, — хотелось бы мне заглянуть в его досье. Не верится, что комиссия КАСС позволила ему пройти реконструкцию.

— Может, тогда он был нормальным, а обабился потом.

— Хотелось бы увидеть его досье, — повторил Эвил.

— Кали не просто так хранит эти вещи в тайне, — напомнил Карага, — у каждого из нас семейка скелетов в шкафу, и лично мне не хотелось бы, чтобы кто-нибудь вытащил их оттуда и усадил пить чай с лимонными бисквитами.

Эвил вспомнил то, что могло попасть в его собственное досье, и задумался. Его скелеты тянули на целую психиатрическую экспертизу, но при этом он был уверен, что абсолютно нормален, и не раз подтверждал свою нормальность делом. Выходило, что скрываться стоило только из-за предвзятости и глупых предрассудков. Мудрая Кали не сдала его во время меха-уничтожения, а приютила и даже поспособствовала в развитии. Предоставила лабораторию, материалы, секретность и поддержку. Она сделала правильный выбор, включив Эвила в своё ближайшее окружение, а вот остальными распорядилась неудачно. Имея в руках информацию обо всех меха города, имея под рукой биоинженера, можно было наштамповать зарядных устройств и создать армию, с которой людям пришлось бы считаться. Не пришлось бы тогда носиться по ночному городу в поисках несчастного террориста.

Запрет на создание зарядных устройств был единственным запретом, за нарушение которого Кали без колебаний слила бы кого угодно. Запрет имел историю давнюю и так глубоко въелся в историю меха, что считался чем-то само собой разумеющимся. Гибель хрупких зарядных устройств приравнивалась к неизбежности, явлению, родственному физической смерти обычных людей. Ужасно, болезненно и непоправимо.

— Приехали.

Поспешная улица уже погрузилась в темноту. Электричество экономили, но в разных частях города фонари выключались в разное время. В центре, на Китайской, не раньше трёх часов ночи. На Поспешной, на окраине спального района, свет выключили в десять.

— Так, — сказал Карага, проводя пальцем по экрану планшета, — здесь у нас ютится Белослав Войчек. Ого! Давно хотел такого увидеть.

— Зачем он тебе сдался?

— Он тоже меха военного образца, прямо как я, — пояснил Карага. — Все, больше информации нам не дали.

— Подходит по всем статьям, — кивнул Эвил. — Будем осторожны.

— Будь осторожен сколько влезет, — Карага распахнул дверцу, вылез из машины и конец фразы завершил уже на улице: — Видел бы тренировочные бои меха-пехоты! Мы стены проламывали, и нас каждый месяц переводили в новое здание… думаю, этот парень будет рад меня увидеть.

— Не могу спрогнозировать реакцию, — сказал Эвил.

— Он нас засек, — сообщил Карага. — Ждет не дождется.

Тут же раздался звуковой сигнал открытия подъездной двери. Осталось только потянуть ручку и войти в тускло освещенный, сырой коридор.

Дом был из старых, типовой застройки времен жилищного кризиса. Серая высотка-улей, вместившая тысячи крошечных квартирок с сомнительными удобствами. Таких ульев было выстроено множество, и они на время даже дали надежду на то, что кризис удастся преодолеть, но надежда оказалась ложной.

— Входи, — сказал вышедший из боковой пластиковой двери крупный угрюмый мужчина, чем-то похожий на медведя и чем-то — на Карагу.

Карага вошел первым и огляделся. Белоручка Джонни Доу проживал в отдельной шикарной квартире с библиотекой и гостиной. Крепкий парень Белослав Войчек ютился в узкой конуре, в которой еле-еле поместилась койка с провисшей до пола сеткой, заваленный хламом и окурками столик и полевая газовая плитка. На плитке булькала кастрюлька. За плиткой стоял обшарпанный баллон с пропаном.

Эвил тут же нахохлился и убрал руки в карманы. Он не переносил беспорядка и убожества.

— Я варю кофе, — хмуро сказал Белослав. — Предлагать не буду. Кофе дерьмо.

— Спасибо, — сказал Карага. — Меня зовут Крэйт, а это Эвил.

— Белый. — Руку для пожатия он не протянул. — Я о тебе слышал.

Он упорно смотрел в глаза Караге, а на Эвила совершенно не обращал внимания, и Эвил платил ему тем же: равнодушно разглядывал ногти.

— Газеты я читал, — сказал Белый, почему-то указывая на провисшую кровать, на которой лежало чье-то тело, с головы до ног укутанное тонким одеялом. — Хорошо написали: нанесен непоправимый вред гордости и человеческому достоинству. Всякий обязан возмутиться хладнокровными преступлениями против общества. Это война! Мы извлечем этих крыс из закоулков, откуда они трусливо и подло нападают на мирных граждан, и распнем их на центральных площадях нашего города! — Белый потянулся и выключил конфорку под булькающей туркой. — Читаю, и сердце радуется, — признался он. — Какова изобразительная сила слова! Так и хочется встать и спеть национальный гимн, только слов я не помню, что-то там тра-та-та… натуральный продукт, без отдушек и парабенов. Забирайте меня и делайте что хотите, жить дальше мне лень. Все, что я хотел, я сделал. Все, чего боялся, получил.