Читаем Инферно полностью

Я лез и начинал понимать — не все так просто, как мне хотелось бы думать. Не только в Солнце моя проблема. И даже ветер, гоняющий лестницу туда-сюда, — тоже всего лишь детская забава. Проблема была в том, что я переставал чувствовать ноги. Это было ощущение, засунувшее моё сердце в мешок с битым льдом. Я чуть не умер от ужаса, еле-еле волоча за собой то тяжелое и невнятное, что совсем недавно было моими ногами. Они все ещё меня слушались, но уже кое-как. Становились на веревки вкривь и вкось, и недалек был тот момент, когда я лишился бы опоры и закончил своё существование, рухнув с Солнцем под исполинский гриб.

Я становился статуей и начинал с ног — бесценной части тела, без которой не мыслил своего существования.

Видимо, я начал нервничать так ощутимо, что Квоттербек остановился и посмотрел на меня сверху вниз.

— Не у тебя одного, — сказал он по внутренней связи. — На месте разберемся.

Через несколько метров мне стало совсем плохо. Ноги до колен окаменели, и я замер, цепляясь руками за веревки. Солнце палило мне спину, от жара я не мог дышать, и вес неуклонно стягивал меня вниз.

— Отдай Солнце Тайтэнду, — сказал в наушник Квоттербек.

Он тоже остановился, и его ноги тоже стояли на ступеньках неуверенно.

— Тайтэнд.

— Принимаю.

Еле-еле, боясь двигаться, я ухитрился вывернуться из ремней и, согнувшись корпусом, сумел передать Солнце вниз. Оно сияло грозным алым светом и осветило узкое злое лицо Тайта, который весь сосредоточенно тянулся к нему, держась одной рукой.

В чертовом тумане было не разглядеть, как он втиснулся в ремни, но Квоттербек сказал:

— Хорошо.

И наклонился ко мне. Я вцепился в его рукав и повис. От шляпки гриба нас отделяло всего несколько метров, но они казались непреодолимы.

Густой пласт мглы держался поверх, словно плотный потолок. Казалось, лезть дальше было некуда. У меня болела спина, и тяжёлый ком перекрыл горло.

Ног не было. Я был мертв по пояс.

Как сейчас.

Квоттербек карабкался наверх, держа меня на весу. Я помогал ему как мог, но подозреваю, что от моей помощи было больше вреда, чем пользы. Ветер усилился. Лестница ходила ходуном, и я совсем не удивился, когда она вдруг дернулась, словно кто-то вырвал её с корнем, а потом принялась раскачиваться туда-сюда, ослабевшая и ненадежная.

Лайнмен коротко прохрипел что-то в наушник, прокашлялся и выговорил:

— У нас обрыв.

Квоттербек ничего не сказал, он исчез из поля зрения, а потом потащил меня наверх за шкирку, уложил на плотную поверхность под косой луч заходящего солнца и пополз к краю шляпки. Оттуда уже показался Лайнмен, таща за собой лестницу.

Он сбросил шилдкавер и сказал:

— Тайтэнд.

— Давай волну, — приказал Квоттербек, и его губы-шрам разжались, стали спокойными, уверенными, а глаза, наоборот, обтянуло синей злой тенью.

Лайнмен дал общую волну, потому что шипело и трещало за всех четверых, но Тайта мы не слышали, как ни пытались его вызвать на все лады. Я не особо старался, мне думалось, что если он свалился с Солнцем, то наверняка лежит внизу, придавленный им, и медленно прожаривается, как картошка под углями.

Квоттербек не успокаивался. Он менял волны и так и сяк и наконец сдернул шлем и сказал:

— Лайнмен, вниз.

Сам он почему-то стоял на коленях, а его лодыжки выглядели так, будто их переломали обрезком трубы.

Лайнмен потоптался на месте, посмотрел на лестницу и снова перевалился через край.

— Внизу нарасти напряжение до третьей фазы! — вслед ему крикнул Квоттербек, выхватил нож и всадил его себе чуть ниже колена. Ткань разошлась, разошлась кожа, и из глубокого белого разреза посыпались металлические шарики и ржавая пыль. Не выступило ни капли крови, в разрезе так и остались виднеться глубоко угнездившиеся, расположенные в правильном порядке маленькие блестящие черенки.

Я лежал на боку и наблюдал. Здесь, наверху, тумана не было и светило вечернее ласковое солнце. Моя рука, ещё розоватая, спокойно лежала у лица, я видел её, видел все неровности кожи и синий рисунок вен на запястье.

У Квоттербека руки тоже ещё были живыми, он крепко сжимал нож и пробивал в себе дыру за дырой — в лодыжках, в икрах, у бедра. Отовсюду сыпалась пыль, и белые равнодушные разрезы демонстрировали сытые гнездовья металлических черенков. Квоттербек отбросил нож, руками впился в одну такую рану и сумел раскрошить гнездовье, нарушить его геометрический порядок, но это ничего не дало.

Я полз к нему, волоча за собой потяжелевшее бесполезное тело, забитое этими черенками. Долго полз, за это время он успел дотянуться до шлема и коротко с кем-то переговорить. Потом он снял шлем и закрыл глаза.

Я дополз и положил голову ему на колени.

— Раннинг, — с какой-то странной ноткой сказал он. — Раннинг…

Он говорил это так, что показалось — у меня есть настоящее имя. Он говорил только обо мне, а не о бесконечных сериях Раннингов, не об односерийниках, не о моем предназначении, он звал меня по нередкому, но все же личному имени.

С этого момента начался новый виток этого Матча, потому что там, внизу, сорвавшийся с лестницы Тайтэнд вскрыл Солнце.