Читаем Индульгенции полностью

Я немного проголодался, но не хочу задерживаться здесь. Хочу поесть в одиночестве. Каждый раз, как только Лера подкрепится и дернет светлого пива, он начинает задвигать свои истории про звезд шоу-бизнеса, с которыми ему повезло поработать. Даже разверзшаяся земля и приход Христа не остановят процесс, начни Лера вспоминать про его мимолетную встречу на очередных съемках с Пугачевой, которая пришла на площадку, раздолбала всем головы и ушла, оставив весьма напряженную обстановку. Так что я оставляю Леру тяжело вздыхающим и голодным, а сам медленно потягиваюсь и обращаю внимание на свое отражение в зеркале, занимающем почти полстены. Состояние мое задницы говорит о том, что пора снова приняться за походы в спортзал и возобновить курс приседаний. Тем не менее, в сравнении со всеми задницами, что были у меня в руках и в непосредственной близости – мужскими и женскими, – моя смотрится отлично даже сейчас.

И уж, конечно, получше, чем задница Леры. Он далеко не накачанный мачо, какими показывают парней его склада ума в соответствующем эротическом кино. Тот же расклад, что и с псевдолесбиянками. Настоящие лесби – чаще уродливые жирные коротко стриженные стервы, нежели ухоженные глянцевые модели с шикарными фигурой и грудью. Настоящие геи, исходя из моей, пусть и не самой богатой, практики, – чаще худосочные закомплексованные пареньки, чем фитнес-тренеры из того самого фильма, который все наверняка видели, но ни за что в этом не признаются.

Я подхожу к окну и вижу, что выпал снег. Несколько белых пятачков на газонах видны издалека. По всей европейской части еще вчера обещали похолодание. Единственный раз за полгода я взглянул на прогноз погоды, и он меня только огорчил. Радует одно – в Москве у Михи, Лени и прочих отморозков – погода не лучше, что бы они ни хотели думать про питерскую вечную осень.

Да какое мне дело до погоды? Мне есть дело до Анны. И тут я все еще блуждаю в потемках. Видимо, мне придется переговорить в лоб с папашей, хотя сейчас у нас слишком напряженное время, и я стараюсь с ним особо не связываться. Разумеется, никакой обиды за его старческую болтовню про мою разбалованность я не держу. Мне вообще давно незнакомо это чувство. Другое дело – рациональная оценка реальных действий.

– Паша Мерецкий ушел в бессрочный отпуск, – замечает почему-то Лера, все также лежащий в постели и пялящийся в телевизор. – Он в глубоком трауре.

– До сих пор? – удивленно хмыкаю. – Я бы на его месте просто заново женился.

– Ты сильный, – как-то совсем по-женски воспевает меня Лера. – А он не очень.

Мерецкий потерял жену этой осенью стараниям лениной тусовки. Весь этот город пропитан отравой болезненной московской тяги выложить яйца напоказ и прибить их к брусчатке, чтоб не сдуло ветром. В тот самый приезд, когда я не стал тусоваться с этими отроками божьими, Дима Белоус на папиной «бентли» снес витрину ресторана и угробил беременную жену Мерецкого. Не уверен, будь она не женой известного музыкального продюсера, а просто надутой каким-нибудь неудачником бабищей, что кто-то стал бы разбираться. Но Мерецкий сразу устроил шумиху в СМИ, и у семьи Белоусов начались проблемы. И закончатся они не скоро. Мне кажется, я когда-то именно такие прогнозы и давал этой тусовке, но не озвучивал их. Да и кто бы меня послушал?

– Странно, – не отрывая глаз от беззвучно орущего в микрофон Честера, бормочет Лера.

– Что?

– В «бентли» же почти не чувствуешь скорости. Какой смысл отжигать в нем?

У меня нервно дергается уголок рта. Странный рефлекс. Словно одна половина меня хочет рассмеяться от души, а вторая – изобразить невыносимую грусть. В целом, я посередине. У меня, конечно, есть ответ. Ответ на все вопросы о том, почему эти ребята настолько безбашенно отрываются там, где это совсем неуместно.