Читаем Индульгенции полностью

– Думай сам, – неторопливо отпиваю вина и облизываю губы, оставляя рот приоткрытым. – Мне плевать.

– Я слишком много вожусь с тобой. Когда-то все могло быть проще. Но я не решился.

– Будь ты проклят!

Я швыряю бокал с едва пригубленным вином в него, и бокал рассыпается на множество мелких осколков. Все наши соседи, разумеется, привязаны взглядом к нам, как и официанты, да и метрдотель. Вот только Игорь успел поднять руки, и его лицо, к сожалению, не расцарапано.

Все, рекорд по времени ведения переговоров с ним не побит. Мне пора сбегать.

Пусть расплатится хотя бы за…

Миша

…но все же кладет пакетик в карман, и мои сомнения рушатся. Возможно, я хотел бы, чтобы после всего сказанного мной он передумал, но тут либо я сказал мало, либо решительности у него хватает. Я когда-нибудь попробую определиться, кем же будет числится Андрей – разменной монетой для множества людей с множеством амбиций, – или тем, кого я свел в могилу в общем списке. Но не сейчас. Да и не факт, что у него все не наладится. Здесь и сейчас единственный, у кого все слишком благополучно – так, что уже никогда ничего не сможет стать просто нормально, – это я.

Мы сидим на мокром искусственном холме, под которым спрятан земляной погреб. Это самый высокий из трех таких холмов, и в детстве все они казались нам настоящими горами. Мы жили здесь действительно долго – все детство, – и иногда – на самом деле, очень редко, – другие дети приходили поиграть с нами – в основном, те, кто жили в Ручьях, на Пискаревском проспекте. Их всегда удивляли наши дощатые одноэтажные дома. Даже скорее – пугали. Они и по сей день кого-то пугают, мне кажется. Своим бессмертием, ведь в них до сих пор живут какие-то рабочие-переселенцы. Потом нас переселили на Крюкова, а кого-то – в коммуналки года на два, после чего, в зависимости от степени прошаренности их родителей, кто-то получил квартиру от государства, кто-то влез в ипотеку, а кто-то до последнего оставался жить в коммуналке и переехал неизвестно куда непосредственно перед тем, как ее снесли. Чтобы построить торговый центр, конечно. Так и разъехался этот рабочий поселок. И прошлое рассыпалось окончательно.

Снега все также практически нет. И, мне кажется, уже не будет. Был один сильный снегопад этой зимой. А потом все растаяло. Прошлым летом я также сидел, но рядом с Дианой на краю обрыва в стороне Мги, и внизу медленно текла река с красноватой водой. В те времена, когда у нас не было той боли, которая скопилась за эти несколько месяцев. Когда она была жива. Почему-то я вспоминаю именно это место, а не другие, куда как более красочные, где мы успели побывать. И я забываю, что может значит место – пусть даже этот наш маленький поселок. Теряюсь в этом окружении. Проблема в том, что что-то поменялось – и вокруг, и конкретно в Андрее – за исключением того, что он только что у меня забрал.

– Почему здесь? – тихо спрашиваю у него.

Он не слышит. Или делает вид.

– Не понимаю.

– Чего?

– Почему здесь?

Он пожимает плечами. Прикусывает фильтр сигареты и задумывается. Холодная тишина идет огромными уродливыми трещинами от гула начинающих работать рядом строительных машин и протяжного грохота медленно ползущих в местное депо поездов.

– Здесь все еще живы.

Смотрю на него. Он трет руку. Потом лицо. Снова руку. Я молчу.

– Здоровы. Здесь мы еще те, кем никогда не будем. Все. Даже те, кого там, – показывает в сторону города, – нет.

– Ясно.

– Здесь все еще вместе.

Кажется, накрапывает дождь. Во всяком случае, что-то влажное оказывается на моем лице. Я хотел бы думать, что это просто питерский зимний дождь, и что где-то Она еще может видеть, как…

Лидия

…скоро меня сильно проморозит от камня набережной, а цистит получить совсем не хотелось бы. Поэтому решать нужно быстро. Я опускаю зеркальце от «диор» и оглядываюсь вокруг.

Холодает. Скоро Нева покроется льдом. Хотя бы немного, но замерзнет. Времени остается все меньше. И места для раздумий. А меня не осталось вовсе. Странно, что лицемерие, которым я всегда пользовалась, отказало именно сейчас, когда оно нужнее всего. Я достаю зеркальце и смотрю на потеки туши, на две черные реки, впадающие в безвестность в районе моих щек. Все это было бесполезно. Улучшения, самолюбование, вложения в статус. Меня раздавило это все. Так, как не давило ни одно из опробованных мною веществ. Меня раздавила тяжесть своего положения, но рычаг пресса опустили люди. Люди вреднее наркотиков. И умирают от первых чаще, чем от вторых. И меня убивают люди. Я не знаю, почему и за что. Я не помню, с чего все началось и почему исчезло все то, что я любила и что было действительно ценным. Но даже если бы вспомнила – уже ничего не изменить. И искать новые зависимости, чтобы снова страдать от них – слишком сложно.