Читаем Индульгенции полностью

– Нет. А я у тебя близится?

– Не знаю. Меня крутит по-страшному. Иногда не понимаю, почему. Она не понимает. И не поймет.

– Некоторые вещи меняются, и ты ничего не можешь поделать. Я тоже ничего не могу поделать с тем, что меня грузит.

– Я хотел бы чем-то заняться. Но не знаю, чем. И не знаю, кто знает.

В его голосе дрожь. И он чувствует, что слишком расслабился, зная, что со мной это допустимо, но в рамках тусовки, которая его окружает, он должен быть жестче. Он отводит взгляд в сторону, и я вижу, что потерял его, но договариваю.

– Не торопись. Никто не знает, что сейчас делать. Все ждут.

Он молчит.

Мы прощаемся, потому что его активно зовут друзья, и я не хочу вклиниваться. Когда он жмет мне руку, его взгляд полон тревоги. Но он пытается улыбаться. Улыбкой смертника.

– На самом деле, сейчас трудное время, брат. Для всех. Даже для нас, – говорю я ему на прощание, но он ничего не отвечает, только пожимает плечами и уходит.

На какой-то момент мне показалось, что мы на одной волне, что я смогу сказать больше, но это просто иллюзия. Ничего из этого не работает в реальности так, как хотелось бы. Конечно, последнее было сказано как-то невпопад, не под общее настроение вокруг, но должно было хоть как-то объяснить мой настрой и тот факт, что я не предложил всей компании Лени проследовать в какой-нибудь из клубов города, в каждом из которых есть знакомые, которые нас всех приняли бы хлебом-солью-пылью. С другой стороны, я тоже чересчур расслабился. Я едва не проболтался о реально тяжелых вещах, которые я должен решить для себя. Вещах, которые я надеялся обходить всю жизнь. Как в детстве, когда думаешь, что всегда будет мама, будет солнце, будешь ты, будут кокс и угар, а тут раз – и взрослая жизнь наступает на пятки, и нужно делать что-то настоящее. И сейчас мне кажется, что я недополучил чего-то, и что времени осталось слишком мало.

На какой-то миг я даже завидую Лене и его друзьям. Мне кажется, у них всех уже съехала крыша от этой вакханалии. Все, чем они занимаются, собираясь вместе в Москве, – это сомнительные связи, покатушки на разных транспортных средствах и кокс. Не сказать, что я далеко ушел в своем нынешнем состоянии от них, но я хотя бы не устраиваю автомобильные дебоши и иногда хожу в институт сам, в отличие от того же Лени, который там появляется с частотой Христа в этом мире. При том, что я на исходе последнего курса, а он только на середине пути. Состояние моего папки с его группой компаний несколько меньше, чем, допустим, мишиного металлурга, но суть меняет не это, а именно отношение к происходящему. Никто из этих ребят даже не задумывается о том, что вся эта туса катится в пропасть, и где-то начнутся разборки, и проблемы не будут копеечными – они сразу станут глобальными – с новостями в СМИ и судами.

– Погнали уже, Тоха, – хлопает меня по плечу едва знакомый мне парень с огромными хипстерскими усами.

Кажется, я о чем-то с ним договорился, но не помню, о чем именно. Плевать. Сегодня я еще могу позволить себе просто плыть по течению.

– Да, – улыбаюсь, топчу ногой недопитую банку «колы» и завершаю, тупо уставившись на брызги. – Только заберу кое-кого.

Каков сухой остаток от всего вышесказанного? Трудно сказать. В какой-то момент, вся моя жизнь станет подчинена какому-то делу. Я не знаю, какому именно, но у меня всегда есть резервный вариант. В этом одно из немногих преимуществ того, чтобы быть сыном человека, жизнь которого вроде как удалась по полной программе. Да, именно немногих. Потому что на самом деле, у меня давно нет ни отца, ни матери. И круг более-менее надежных друзей сужен до одного-двух человек, с которыми, впрочем, я уже редко вижусь. Глядя на тусовку Лени сотоварищи, я особенно остро ощущаю, насколько я сузил круг общения. Я хлопал по рукам многих здесь, на этом открытии сезона в тусовке местных дрифтеров и просто бездельников. Только это ничего не значит. У всех есть знакомства, но знакомство – это не человек, это абстрактное значение, даже больше – сопутствующий фактор среды обитания. А вот людей у меня нет.

Я прохожу ближе к «макдоналдсу», в окошко которого выстроилась огромная очередь, и нахожу Леру. Рука Леры треплет разрушенный ветром идеальный пробор моих волос, и я с улыбкой говорю «Полегче. Мы едем», и время для этой локации истекает, и это очень кстати, потому что моя длинная белая футболка от «Fred Perry» перестает греть, но уже в лимузине я ощущаю удушливый жар, и вокруг меня…

Анна

…нет ничего, кроме плотного кипящего воздуха и вкуса. Его вкуса. Особого, не похожего ни на что.

Я хитро смотрю вверх, пытаясь поймать его шикарные голубые глаза, и делаю вид, что вот-вот выплюну его слюну, вкус которой смешан со вкусом его тела, но потом глотаю так, чтобы он это видел. Я почти обессилена после первого забега, и я на седьмом небе, не иначе. Даже не знаю, какой длины его штука, потому что беру ее в рот, только закрыв глаза, чтобы сосредоточиться на этом вкусе. Его вкусе.