Читаем Илья Муромец полностью

Вскоре после освобождения столицы республики в Петрозаводск приехали фольклористы В. Г. Базанов, А. В. Белованова и А. П. Разумова. Осмотрев сгоревшее здание Карело-Финского государственного университета, увидев здесь груды обуглившихся книг, ученые зашли в студенческое общежитие Вузовского городка, превращенного оккупантами-финнами в концлагерь. За Вузовским городком, в поселке Кукковка, располагался другой лагерь. В одном из серых бараков еще оставались старушки из Заонежья — бывшие заключенные, которых не успели отправить по домам. Здесь-то ученые и приступили к записи единственного тогда актуального в Карелии фольклора — плачей, в исполнении женщин-узниц.^{509} Затем, осенью 1944 года, вместе с очередной партией освобожденных из неволи людей, экспедиция погрузилась на пароход и отправилась в Великую Губу, чтобы отсюда начать первое после страшной войны обследование селений Заонежского края. Увиденное поразило Базанова и его спутниц: «…В „красовитом Заонежье“, прославленном былевой поэзией, мы застали груды развалин. На каждом шагу виднелись следы недавних преступлений. Там, где колосились рожь и наливался овес, вырос бурьян, и кустарники покрыли пахотную землю. От крестьянских изб и разной деревенской утвари остались жалкие остатки. Все было предано огню или расхищено захватчиками».^{510}

Искать былинную поэзию здесь было бессмысленно. Многие сказители не пережили оккупацию, погибли в финских концлагерях. Сердце Олонии, легендарной «Исландии русского эпоса», было растоптано вражеской пятой, всё вокруг исковеркано и загублено. Удивительный край свободных людей, не знавших рабства и войн, зажиточных и гордых, изничтожили. Теперь стало не до героических былин, фольклористы фиксировали одни плачи. Женщины, многое повидавшие в финских концлагерях, сидя на крыльце разрушенного дома, заводили причеть о детях, погибших на подневольной работе (замерзших в лесу, надорвавшихся, утонувших во время сплава, пропавших в «болотах топучих» или вообще неизвестно где) или расстрелянных, умерших от болезни, подорвавшихся на «минищах вредных», о погибшем на фронте сыне (бесценной для матери «скачёной жемчужинке») или муже («миленькой законной семеюшке»), о «приувезенном» или «приразрушенном хоромном строеньице», в котором «поразломаны косивчаты окошечка», «порасшиблены хрустальные стеколышки», «порастрепаны кирпичны белы печеньки», «порассвистаны двери наши дубовые» и увезены дубовые полы, о растащенных «самоварах золоченых» и «прибитых стаканчиках хрустальных», о «призабранной дворовой скотинушке» и «приотнятой удоистой коровушке», о «запустошенных все полянах хлебородных» и «запущенных все лужках да сенокосных», и о себе «горюхе горегорькой», о своей жизни в оккупации, о пережитых холоде и голоде, о скитаниях после изгнания из «хоромного строеньица» с детьми по чужим подворьям, о жизни за колючей проволокой, где прошли «три учетных долгих годушка», о непосильной работе, на которой потеряно «все здоровьице» и много еще о чем — страшном…

Всё то время, пока в России шел процесс поиска и записи былинных текстов, собиратели регулярно предрекали скорое исчезновение «живой старины». Об этом предупреждал еще П. В. Киреевский, но открытия, сделанные П. Н. Рыбниковым и А. Ф. Гильфердингом, позволили не принимать дурные прогнозы всерьез. Позднее А. В. Марков писал, что «есть признаки, указывающие на недолговечность былинной традиции». Собиратель тогда серьезно отнесся к словам 77-летнего Гаврилы Крюкова, заметившего, что «в старину сказателей было больше: тогда только и забавы было, что слушать старины да биться кулачным боем. Теперь же они понемногу выводятся; младшее поколение более любит читать или слушать сказки и повести».^{511} Как показало время, старик правильно, хотя и своеобразно, перечислил факторы, которые со временем привели к исчезновению живого исполнения былин. Но на рубеже веков, на фоне всплеска открытий былинных центров, пессимизм казался неуместным. Об отсутствии у былинного творчества перспектив по результатам экспедиций 1926–1928 годов писали и братья Соколовы. Но и тут печальные предзнаменования не насторожили. Их заслонили бодрые рассуждения о неизбежном расцвете при социализме народного творчества. Во время Великой Отечественной войны фольклористы впервые ощутили реальные признаки неизбежного скорого угасания живого былинного эпоса.