Читаем Иерусалим полностью

Как и предсказывал многосложный салат Сэм О’Дай, когда они вылетели из глюка и преодолели соприкосновение двух плоскостей, пришло чувство, будто у них перевернулся желудок – но в голове. Затем в буре ярко-яблочных расцветок они вырвались из пятнадцатиметрового квадратного отверстия, обрамленного бортом из преувеличенной коры, еще раз юркнули вдоль титанического вяза и всплеснулись в стае голубей, словно на поле боя подушками, в звенящие выси над Чердаками Дыхания.

За стеклянной крышей серебряные линии очерчивали на черной постилке ребра бесподобно раскрывающегося додекагедроида, который медленно, как огненный галеон в штиль, двигался через безграничную темноту извне гигантского пассажа. Дьявол завис на миг, крепко прижав ребенка в ночнушке к груди, к грохоту могучего молотобойного сердца, а затем отправился в вальяжный полет вдоль обширного эмпория обратно к лиловому многоцветию заката на востоке. Он возвращал мальчика к тому отрезку колоссального коридора – раннему полудню несколькими днями раньше, – где они впервые познакомились. Так он и порешит, что делать с этой загадкой, что сейчас мертва, а потом – жива, чья беда подтолкнула к сногсшибательной потасовке самих зодчих.

Он надеялся проделать путь, перебирая про себя варианты, ходы, которые доступны в транстемпоральных шахматах его хитросплетенного бытия, его разубранной паутины. В идеале он бы успел осторожно учесть все способы, как удачная встреча с этим костлявым пескариком, этим Верналлом, попавшимся на обычном углу между сейчас и после, может обернуться к будущей выгоде перетасованного Сэма О’Дая. Увы, его ожидания оказались неоправданно завышенными, ибо не преодолели они и сотни ярдов, как подвесной оглоед пошел на новый раунд «Двадцати вопросов».

– Ну а почему это место называется Душа?

Дьявол уже вовсю раздувал искры на своем известном краткостью фитиле. Да, он обещал отвечать на все загадки, что подкинет ребенок, но это ведь уже несмешно. Писклявый хорек вообще не отдыхает от допросов? Подозрительный Сэм О’Дай заново переоценил предполагаемые причины смерти Майкла Уоррена. Тогда как ранее он предполагал, что мальчика завела в руки убийцы или к заброшенному холодильнику доверчивая натура, теперь ему виделось более правдоподобным, что с малышом расправились собственные родственники в попытке заткнуть наконец несносного прилипалу. Хотя и обязанный правилами демонологии предоставить ответ, дьявол не мог сдержать ядовитую нотку в интонации, когда подчинялся требованию.

– Оно называется Душа, потому что Душа его название. Это как спросить тебя, почему тебя зовут Майкл Уоррен. Тебя так зовут, потому что это ты и есть, а Душа называется Душа, потому что это она и есть. Да разве можно придумать название проще? Оно совершенно самоочевидно, и любой здравомыслящий человек просто с ним согласится и пойдет дальше, но я уже вижу, что ты не входишь в эту категорию.

Один из ваших лучших поэтов – перехожий Баньян, каторжный Джон, – он миновал земной городок Нортгемптон на пути из дома в близлежащем Бедфордшире и в то же время в поэтическом воображении заглянул и в высшие аспекты этого места. Наверное, какой-то случившийся навстречу дух подсказал название места, и благодаря чистой случайности поэт смог его вспомнить, когда вернулся в сознание, и даже записал и употребил в памфлете «Духовная война».

Они парили по-над вечным коридором, пока над головой сменяли времена цвета небосвода: от угольной полуночи к фиолетовым сумеркам и до захода солнца, словно горящей бойни. Под ногами промелькивал головокружительный ряд бассейнов – пробитых дыр разворачивающегося музыкального рулона старой пианолы. Когда они миновали сине-серую твердь предыдущего дня и устремились к устричному блеску зари, дьявол по задумчивому молчанию Майкла Уоррена догадался, что ребенок готовит очередной пустой вопрос, и хотя бы в этом разочарован не был.

– А почему ты сказал, что это случайность, что тот дядя что-то вспомнил? А я что-нибудь вспомню, когда вернусь к жизни?

Дьявол прошипел свой ответ, ненамеренно заплевывая воротник ночнушки малыша бусинами горючего яда, который выбелил клетчатую ткань, оставив след в виде ниточки тлеющих бело-желтых ожогов.