Читаем Иерихон полностью

— Раз вы так подробно изучили дело, должны знать: эксперты Отдела Внутреннего Контроля не нашли деталей, представляющих какой-либо интерес, кроме медицинского. В печь попал каждый рисунок. Сомневаетесь? Не стоит. Я не только дал письменное согласие на уничтожение этих гнусностей. Я сжёг их собственными руками.

Взгляды скрестились, и Пау добавил звенящим от ненависти голосом:

— Командор, я не испытываю ни малейшего побуждения рисовать. Лечение прошло успешно.

* * *

Книги из библиотеки выносить нельзя, музыки нет. Не странно, что суицидники плодятся — странно, что их так мало. Ни одного законного способа отвлечься. Разве что пофлиртовать с девушкой в другом конце вагона? Пригласить зайти утром.

Вкус пепла во рту.

Кампари бездумно коснулся пункта связи, встроенного в спинку кресла. Несколько рутинных отчётов. Одно сообщение от Дик: «Ну что?».

«Хуже некуда».

«Напомни, на какой ты Линии?».

«На 38-й».

«Отлично — пересекается с 9-ой в южном секторе. Встретимся на пересадочной станции? Я на платформе, тебе не придётся ждать».

«Хорошо». Он подумал и добавил: «Спасибо».

Дик ждала его, кутаясь в плащ на ледяном ветру. Кампари сомневался, что выдавит хоть слово, но стоило открыть рот, пересказал диалог в лицах.

— Поехали обратно! — Дик потащила его к подошедшему поезду. — В дороге обсудим!

— Оба хороши, — сказала она, упав на сиденье рядом с Кампари. — «Чем я заслужил такую честь», «Не смею злоупотреблять гостеприимством». В «Кто первый моргнёт», случайно, не играли? С какой стати он должен доверять тебе?

— Не думаю, что он послал меня из страха. Гражданин Паулюс ясно сказал, что больше не хочет рисовать.

Дик закатила глаза:

— Честное слово, лучше бы ты плевал на него — адекватней оценивал бы ситуацию. Ты не услышал: он не не хочет рисовать, он не может.

— Не испытывает побуждения.

— А теперь включи воображение — тебя, между прочим, цитирую. Представь, что ты утратил контроль над собой и оказался у психиатров. Со своим блокнотом. Терять нечего: выкладываешь медикам всё, что думаешь. Пишешь крамольные стихи на стенах. Не исключено, что кровью. Острых предметов у тебя нет, значит, прокусываешь руку и вперёд.

— Зачем сразу кровью? История знает случаи, когда дерьмом писали.

— Ты любишь красивые жесты. Поэтому кровью. Сколько времени Пау там провёл?

— Пять месяцев.

— Почти полгода. Попав туда, ты считаешь, что жизнь твоя кончена, однако день идёт за днём, а ты продолжаешь существовать. Невозможность уйти приравнивает Совет к контролёрским нижним ярусам. Ты себя чувствуешь… — она запнулась, подбирая слово.

— В тюрьме, — подсказал он.

— Рутина Агломерации теперь кажется вожделенной свободой. Лечение, положим, действует. У тебя вновь хватает самообладания притворяться нормальным гражданином, говорить то, что от тебя хотят услышать. Но этого мало. В моём случае требовалось принять повестку. Пау должен был сжечь рисунки. Допустим, на тебе — только этот блокнот. Сначала упрёшься, но в конце концов решишь, что это — приемлемая цена за освобождение.

— Стихи можно запомнить наизусть.

— Этим себя и утешишь. Ты вновь — полноправный гражданин. Выходишь из психиатрического отдела, лишившись блокнота и вот этого, — Дик погладила волосы Кампари.

— Завязывай, — поёжился он, отворачиваясь к тёмному стеклу.

— В скором времени ты понимаешь, что здание Совета покинуло лишь твоё тело. У Пау нарушена координация? Может, он карандаш в пальцах держать не может.

— Его признали годным к работе.

— С чертежами порядок, а навык рисования утрачен? Или всё ещё хуже, и проблема не в пальцах, а в мозгах? Вернёмся к тебе. Представь, что пострадала память: из сожженного в голове осталась пара строк. И кажется, что никогда больше писать не сможешь. Из психиатрического отдела вышел не тот человек, который туда зашёл, и этого нового ты презираешь, считаешь пустым местом. Тут я, как всегда, толкаю тебя под локоть. Кладу перед тобой такой же блокнот и говорю: «Давай». Что ты сделаешь, оставшись наедине с пустыми страницами?

— Господи. Надеюсь, он там бумагу жжёт.

— Я пойду одна, — задыхаясь, сказала Дик, пока они бежали к дому Пау. — Ты уже напугал его эполетами.

Глаза Кампари слезились от холода.

— В комнату — одна, но до двери — я с тобой. У него контролёр на этаже, шуметь нельзя. В лифт не влезем, давай я по лестнице.

— Мы не влезем? Выдохни.

Спорить было некогда.

— Да уж, — проскрипела Дик. — До сего момента я неверно представляла себе интимную близость.

— Не буду спрашивать, что у тебя в кармане, — захихикал Кампари.

— Мне не нравится твой смех. Дыши глубже. Не хватало ещё твоей истерики.

— Дышать глубже? Шутишь?

Вываливаясь в коридор семнадцатого этажа, Кампари налету поймал отскочившую пуговицу и шепнул:

— Открою дверь и буду ждать на лестнице.

— Прости, что сделаешь?

Он порылся в карманах, извлёк магнитный ключ:

— Отпирает все замки нового поколения, кроме особо защищённых.

— Не знала, что у тебя такое есть. Так командор может неожиданно навестить кого угодно?