Читаем Иерихон полностью

— Я же не контролёр. Просто столько лет сограждане пугали меня однообразными стремлениями, а тут — «Не хочу быть ни мужчиной, ни женщиной».

— И к чему, по-вашему, стремятся наши сограждане?

— К расширению продуктовых списков и удовлетворению сексуальных потребностей. Если достичь первого непросто, то со вторым проблем нет — здоровый секс между существами противоположного пола одобряется, пока не мешает работе и прочим обязанностям. За ночёвки в чужой квартире по головке не погладят, ну так весь световой день граждане проводят в толпе себе подобных, «ночное одиночество необходимо для душевного равновесия».

— Можно подумать, у нас есть выбор, — процедила она, уязвлённая его снисходительным тоном. — Делить с кем-то квартиру в метр шириной?

— Да-да, это противоречит санитарным нормам, а строительство жилья другого типа — неразумное расходование земли. Заметили изъян в логике? Площадь дома не изменится, если снести пару внутренних перегородок. Подозреваю, основная причина запрета — риск «болезненной фиксации на одном существе» и, соответственно, смена приоритетов. Ладно. Вернёмся к вашей проблеме.

Командор зажёг лампу на письменном столе и вернулся на пол.

— Нет такого закона, по которому женщину, отклонившую повестку, убивают или наказывают иным образом.

— Формально, — вставила она.

— На деле, как только вы отказываетесь от благородной миссии, Медицинский Совет отправляет предупреждение на место работы: «Гражданин не выполнил долг». Работу вы теряете, а вместе с ней жильё и морозильную камеру. Вы не думали присоединиться к монастырю? Судя по всему, жизнь в Агломерации не даётся вам легко.

— Была мысль. Давно. Мне сказали, что я не подхожу по складу характера.

— Всё ясно, мне тоже, — улыбнулся Кампари.

Он не раз спрашивал госпожу Авилу, как ей удалось поселить его в монастыре, не принимая в братья. «Наш суверенитет — не пустой звук», — отвечала она, «но главную роль сыграли подлог, переговоры, бумажная волокита и тонны обаяния. Отдать вас в интернат с провалом в памяти? Всё равно что прямиком в Отдел Психиатрии».

— А сейчас уже поздно, — продолжила девушка. — Даже если я произведу нужное впечатление, добьюсь того, чтобы меня приняли в сёстры, Совет скажет: «Исполните долг, а потом идите в монастырь, никто вас не держит».

— Верно, — Кампари выдвинул подбородок. — Итак, вы лишаетесь работы, а найти новую с таким клеймом невозможно. Теоретически, вы обречены умирать на улице.

— Я думала, что готова и к этому, но…

— Вам не дадут умереть. У нас же гуманное общество. С точки зрения Совета, человек, обрекающий себя на участь изгоя, не может считаться психически здоровым. Вас отправят на принудительное лечение.

— Буду первой сумасшедшей за столетие. Вот только…

— Если после лечебного курса вы не измените решение, за вас возьмутся по новой. Рискуете никогда оттуда не выйти.

— Меня больше тревожит другое. Никто ведь точно не знает, в чём заключается психиатрическая терапия. Вы знаете?

— Нет, даже я не знаю. Секрет организации.

— Вдруг со мной сделают что-то, после чего я буду думать и действовать иначе?

— Перефразируя, вдруг вас вылечат? Да, я бы тоже испугался. Впрочем, не уверен, что медики располагают возможностями, которые им приписывают, — протянул Кампари. — А всё-таки проверять не хочется.

— Тем не менее, мне придётся проверить, — заключила девушка.

Кампари посмотрел на её профиль: ни одной мягкой линии.

— Перед морозильной камерой вы рыдали от безвыходности, потому что смирились с повесткой, — заметил он.

Она кивнула.

— А теперь готовитесь к принудительной терапии. Почему?

Девушка пожала плечами:

— Говорить с вами — странно. Будто сплю. А во сне смотришь на вещи не так, как наяву. Вас этому учили?

Кампари помотал головой, прошёлся по комнате, и наконец произнёс:

— Вас не загребут на принудительное лечение, если голодная смерть исчезнет с горизонта, если ваш номер не удалят из базы занятости, а перекинут на новое рабочее место.

— Технически это верно, но кто же возьмёт меня на работу с отказом от исполнения долга за плечами?

— Я.

Она отвернулась. Удивилась? Вряд ли. Она не дура: должна была догадаться, к чему он клонит.

— Зачем? Я не училась в старшей школе. Прошла образовательную программу по второму разряду.

— И что? Вакансий, сопряжённых с интеллектуальной деятельностью, всё равно пока нет, зато в моём кабинете царит хаос, а уборщиков я к себе не пускаю: в пункт связи без кода не залезешь, но на столе и в ящиках — куча записок, порой более важных, чем официальные документы.

— Записок… Бумажных? Производство бумаги ещё существует? Я думала, её можно потрогать только здесь.

— А на чём, по-вашему, пишут перворазрядники?

— Как на чём? На экранах.

— Точно. Нет, бумагу ещё делают, но на её качество и количество без слёз не взглянешь.

— Стало быть, вы никому не доверяете, раз не пускаете уборщиц в свой кабинет, но меня — впустите.

— Да. Вы ведь будете мне обязаны.

Она помолчала, разбирая его слова на составные части.

— И это всё? Уборка и обещание не выносить ваши бумаги из кабинета?

— Вы ещё не видели слой пыли.

— Я серьёзно.