– Вы уверены, что там не было ведомостей на оплату приобретения всех авторских прав?

– Ведь нужен договор? А не ведомость, – растерялся Вадим Викторович. – Разве можно без договора?

– Можно все. Судя по замашкам вашего продюсера, можно ожидать всего, что угодно. И последний листочек договора вместе с новогодними поздравлениями подсунуть на подпись. Вы же не всегда читали все, что подписывали?

– Я доверял ей, как всякий порядочный человек!

На холеном лице Вадима Викторовича Локтева было изображено благородное негодование самого высокого качества.

Глава 12.

Эдик нашел сортир очень быстро. Еще бы не найти. В сортир пускали только вечером после окончания хозработ. Это было единственное место, где можно было в рабстве получить хоть какую-то информацию. Чумазые по-старинке пользовались газетами. С опозданием, но рабы имели информацию о событиях на Балканах, урожае и перипетиях в правительстве. Пока толстомясые дебатировали, вскарабкавшись на трибуны, настоящее человеческое мясо, униженное, оскорбленное недоверием и неверием соотечественников, перло под пули освобождать селения с трудно выговариваемыми названиями, с грязью по колено, с кровью, мешающейся с навозом, с голодными детьми и гордо-испуганными женщинами, с молчащими стариками и убогим бытом.

Именно здесь можно было найти обрывок статьи корреспондента от такого-то августа и узнать, что суть вовсе не в том, что гибнут солдаты, это так и должно быть при любом конфликте, суть в том, что гибнут ни в чем не повинные люди. Всякий раз после чтения у раба возникал вопрос: а в чем повинен он? Попадались статьи, где их жалели, где говорилось об обменах, но все это было так далеко, как жителям Уренгоя до ужина с легким вином и лобстером на закуску. Выжимали слезу только сугубо мирные сообщения: «1-е сентября, дети пошли в школу…»

Бывшие школьники не могли долго задерживаться в сортире, и потому статьи не всегда дочитывались.

Эдик схватился за проволоку поверх металлического забора и рванул что было сил. На удивление, проволока поддалась сразу. Он взялся за другой прут, но тут пришлось потрудиться. Эдик разорвал колючкой ладонь, вгорячах не заметил и рванул с удвоенной силой. Третью пришлось брать на излом.

Когда проход был расчищен, раб прислушался. Ничто во дворе не выдавало действий Николая, разве что он услышал, как тоненькой струйкой полилась вода из бака, а потом вдруг забулькала и зашипела на манер плюющегося человека.

Он не стал долго раздумывать. Перевалился через забор и плюхнулся в водосток. На востоке его назвали бы арык. Здесь – просто канава между владениями двух хозяев. Он пополз, стараясь производить как можно меньше шума. Дно канавы было усыпано осколками бутылок, ржавым железом и еще черт-те чем, что выбрасывают за забор местные, повторяя средневековых итальянцев в крупных европейских городах.

Он выбрался из поселка к подножию первой высотки и сгоряча сунулся было вверх, прополз метров тридцать и вдруг осознал, что находится на минном поле, затих и заскулил. Со стороны селения не раздавалось ни звука, и это успокаивало. Было бы хуже, начнись суматоха. Стараясь не шевелиться, Эдик застыл. Страшная мысль пронзила его – что, если он уже лежит на мине и взвел взрыватель и теперь, стоит ему подняться – бах! И Эдика нет. Так было у них в полку. Соседи взяли позиции, сели на бруствер сфотографироваться. Сфотографировались. Встали. В живых с осколочными ранениями остался один фотограф.

Напряженным звериным чутьем он угадал, что по канаве двигается Николай. Никто из рода человеческого, даже Тарзан, не уловил бы этих микроскопических изменений в воздухе, а он уловил. Эдик так же ясно, как днем, увидел товарища, ползущего по канаве, ощутил его боль, когда тот напоролся на проволоку. Она лежала на дне, метрах в двадцати от выхода к подошве высотки.

Николай тихонько свистнул.

– Я здесь… – сдавленно отозвался Эдик и рискнул слабо пошевелиться.

Он скорее угадал, чем услышал, как товарищ выматерился.

– Лежи и не двигайся, – донеслось до него еле слышно.

Потом все стихло.

Николай добрался до Эдика через целую вечность. Так тому показалось.

– Подождем месяца. В темноте тут сам черт не разберет, где они.

Им повезло. Облака разошлись. Николай напряженно всматривался в окружающее пространство. Отмечал про себя ориентиры.

– А знаешь, чего я сейчас больше всего хочу? – спросил он у Эдика.

– Автомат?

– Мороженого.

Помолчали. Эти первые минуты свободы, когда, казалось бы, рвануть со всех ног куда глаза глядят, бежать без оглядки. И пусть ветки бьют и рвут кожу лица, пусть спотыкаешься о корни и сталкиваешься со стволами. Пусть. Свобода! А они лежали рядом, уставившись на серп месяца, и улыбались.

– А я бы гречневой каши с селедочкой… – высказал сокровенное товарищ.