– Все путем, вы нас не видели, мы вас тоже… До Мазарли далеко?

– Километров восемьдесят, но наших там еще нет, – сообщил череповецкий пастух.

– Давно здесь?

– Еще до войны.

– Ладно. Мы пошли. Это что, немой, что ли?

– Просто боится. А так он безобидный… Счастливо. По тую сторону не ходите, там отара с собаками, – предупредил их напоследок пастух из Череповца.

Они не пошли в «тую сторону». Взяли гребнем. С обеих сторон местность хорошо просматривалась. Так шли километра четыре. Когда стало смеркаться, засели в углублении под меловой скалой, поделили остаток провизии и легли. Наступило блаженное время. По всему телу растеклась непривычная для бывших пленников тяжесть, но не такая гнетущая, какая бывает от нелепого и непродуктивного физического напряжения. Теперь они знали цену своей усталости – свобода.

– Слышь, придем к нашим, ты им не говори про меня ничего, – попросил Эдик.

– Про что?

– Про то, как там все было… Ну, как они меня там трахали, а?

– Дурак ты… Какой дурак… – искренне удивился Николай. – Может, тебе мою жопу показать? Ты думаешь, я брошусь к телевизионщикам и буду на всю страну орать про нарушение прав человека? Про то, как шестеро чумазых в очередь на мою задницу становились?

– Все равно не говори, ладно?

– Ладно, – усмехнулся Николай. – Немцы говорят: тайна, которую знают двое, знает и свинья.

– Какая свинья? – уже в полусне спросил Эдик и не дождался ответа.

В эту ночь ему приснился очень хороший сон. Он ел блины. Стопка была большая – до полусотни. Вокруг в горшочках клюква со сливками, селедочка, мед, топленое масло, сметана, моченая брусника и много-много компота из сухофруктов…

Николаю приснился преферанс и словно он всегда знает, что в прикупе. Он инстинктивно поглаживал то место в фуфайке, куда накануне побега запихнул пакет.

Утром их взяли тепленькими. Настучал немой дурачок. Дурачок за это получил добавку фасоли и горсть долгоиграющих конфет «Чупа-чупс».

Глава 13.

Суть отношений адвоката и клиента в общем-то ясна каждому мало-мальски грамотному человеку, и все-таки, несмотря на общее, законодательно установленное, каждый раз все случается иначе, чем в предыдущий. И суть даже не в том, что дела разные. Разные люди, и степень заинтересованности сторон разная, и, ради бога, не говорите Гордееву, что высокий профессионализм не допускает личностного фактора. Что профессионал должен быть беспристрастен. Покажите Гордееву беспристрастного человека, перед которым высыпают тугие пачки «зеленых» и в будущем светит еще пять раз по столько. Любовь зла, полюбишь и козла. Но Гордееву почему-то не показался Локтев Вадим Викторович. Ну не показался, и все тут. А вот сидящий напротив щуплый паренек по имени Игорек – по-другому его звать не хотелось: нервные длинные пальцы, как у пианиста, голубые глаза и две трогательные макушки – нравился.

Убийца. Хладнокровный убийца, перерезавший горло судье в зале заседаний и спокойно вышедший наружу. Не дрогнув. Не побежав. Не выдав себя даже выражением лица.

Дело обещало стать интересным. Гордеев вспомнил лежащую который год в столе папку, на которой в свое время размашисто начертал: «Психологические особенности поведения серийного убийцы в период между совершениями преступлений. Лабиринты одиночества». Это была его незаконченная кандидатская диссертация.

– Ну-с… Давайте еще раз. Вы пошли на Кузнецкий, чтобы посмотреть показ Краскиной, Тюльпакова и Юдашкина?

– Юдашкина?.. Юдашкин на Кузнецком? Вы смеетесь? Вы, наверное, имели в виду Канашкина?

– Cлушай, совсем недавно мне было до этих плоских кукол, что ковровое покрытие протирают на подиумах, как до лампочки. Но раз ты мой клиент, значит, я должен понять, какое такое вдохновение всем этим движет. А может, просто выпендриваетесь? Женщин надо делать красивыми, кто бы спорил, но, может быть, существуют некие другие движущие причины, почему этот бизнес, скажу высоко – искусство втирать мужикам мозги, может быть таким изощренно жестоким? Что так взвело тебя? Ты же после Кузнецкого пришел в зал заседаний и хладнокровно зарезал человека.

– Зарезал и зарезал…

– Стресс?

– Пусть будет стресс. Посмотрел. Им можно, а мне нельзя? Я бы с таким дерьмом не то что на Кузнецкий, в Дом культуры не пустил бы…

– А судья-то при чем? Разве он руководит отбором? Или ты как Раскольников – тварь дрожащая или смогу?

– Любопытствуете?

– Да не любопытствую, а понять и помочь хочу. Любопытство на бытовом уровне – это разглядывание простыней новобрачных: вначале – достаточно ли они чисты и накрахмалены, в конце – насколько окровавлены. У меня любопытство профессиональное. Это мой хлеб. И твои годы там. А там, сам знаешь, это как в плену – дни, часы и минуты считаешь.

– Вы что, в плену были?

– Я – нет, а вот ты был. Справочка из военкомата…

Гордеев порылся в бумагах.

– Вот она…

Игорь не обратил на бумагу никакого внимания.

Тогда Гордеев решил его добить.