Читаем Госпожа камергер полностью

В отличие от своего отца, не поделившего власти с верховным имамом и время от времени то перебегавшего к русским, то снова возвращающегося назад, молодой Юсуф служил Шамилю верно. Желающий только одного – продолжения легкой и разгульной жизни, которую он вел обыкновенно, – Юсуф открыто противоречил отцу и выказывал Шамилю преувеличенно восторженное поклонение.

Вот и теперь, ожидая приглашения к имаму у ворот внешнего двора, он вошел в кунацкую с выражением трепетного благоговения на лице и, остановившись у двери, встретился с упорным, сощуренным взглядом Шамиля. Постояв немного времени с опущенной вниз головой, Юсуф приблизился к имаму и поцеловал его большую, с длинными пальцами руку.

– Что, сын Хаджи-Мурата, известно тебе о наших союзниках? – донесся до Мари-Клер ровный голос Шамиля. – Когда прибывают они с благословенной помощью Аллаха?

– Велено, великий имам, жечь сигнальные костры нынче ж ночью, – отвечал покорно Юсуф, – у впадения в море Джубги (река), отсчитав от того места четыре тысячи шагов к востоку.

– Нынче ночью? – переспросил Шамиль, и в голосе его промелькнула веселая усмешка. Однако он снова быстро принял на себя прежнюю маску величавой торжественности и, закрыв глаза, погрузился в молчание, заставляя всех выжидать, что же он скажет дальше. Повисла напряженная тишина. Давно привыкшая к спектаклям, разыгрываемым верховным имамом перед собратьями по оружию, Мари-Клер почти наверняка могла предсказать, о чем думает застывший сфинксом черкесский фараон.

Напряженная борьба с Россией, требовавшая не только физического, но и духовного напряжения, заставляла имама особенно следить за всеми мельчайшими деталями своего поведения. Он давно уже не верил в Аллаха и на встречах с русскими генералами один на один высказывался насмешливо о Коране. Он понимал всю безнадежность продолжавшейся годами войны и обреченность свою в сопротивлении. Он не мог не отдавать себе отчета в том, что провозглашенные победы на самом деле являлись для него поражениями, что его народ голодал и умирал от болезней, множество аулов было сожжено и разорено, и многие племена уже колебались, размышляя над возможностью поскорее перейти под власть русских.

Однако Шамиль продолжал играть на театре войны свою неугасающую роль ниспосланного Аллахом ангела – Мункара. И больше всего он боялся, что кто-то из самых близких ему людей, в первую очередь Сухрай-кадий, догадается об его усталости от борьбы и его сомнениях в прежней непримиримости, стойкости, верности традиции и вере. Тогда, – случись подобное, – верховный имам мгновенно потерял бы свое влияние и его место было отдано бы Сухрай-кадию.

Наклонившись вперед, Шамиль резко открыл глаза – они зорко взглянули на поникшего головой Юсуфа.

– Знаешь ли ты, что твой отец ведет сговор с гяурами? – спросил у него имам, сильно прищурившись. – Говори мне.

– Знаю, великий имам, – Юсуф опустил голову еще ниже и отвечал едва слышно, – знаю и жалею об этом.

– Знаешь ли ты, что в моем ауле находятся твоя мать и бабка? – продолжал спрашивать имам, и голос его звучал все более угрожающе.

– Знаю…

– Так вот, – жестко заключил Шамиль, – запомни, ты головой отвечаешь мне за то, чтобы порох был доставлен сегодня ночью без всяких препятствий. Если же дело провалится, я отдам твою мать и бабку по аулам в рабство, а тебе отрублю голову.

Услышав слова Шамиля, Юсуф поднял голову – скулы на его худощавом, осунувшемся лице напряглись, но все же он принял обещание имама со спокойствием.

– Нет, я передумал, – желая все же перебороть самообладание молодого джигита, продолжил Шамиль, выдержав молчание, – считай, что я пожалел тебя и не убью. Я выколю тебе глаза, как то делаю со всеми изменниками…

Мари-Клер вздрогнула, услышав угрозу имама, как будто она относилась к ней самой – столь веско и холодно, ледяно-холодно произнес тот свои слова. Юсуф же и на этот раз выслушал их без содрогания, но когда вышел из кунацкой, – Мари-Клер хорошо видела то, – изогнулся и, выхватив кинжал, в ярости воткнул его в ту самую старую грушу, у которой все еще стояла монашеская арба.

«У впадения реки Джубги в море, отсчитав четыре тысячи шагов на восток, сегодня ночью, – повторяла про себя Мари, пересыпая сушеные финики из мешка в кадку, – теперь надо сообщить об этом Абреку…» Она понимала, что уже слишком долго, недопустимо долго находится внутри шамилевой сакли и тем неизбежно рискует вызвать на себя подозрения, – но она все еще тянула время, выдумывая для себя в хранилище занятия, чтобы все же дождаться конца совета – она надеялась, что старейшины имама рано или поздно заведут речь о Хан-Гирее и о том, каким образом тот предлагает мулле Казилбеку заманить русский авангард в ловушку у хребта Нако.